Мы живём в удивительно разнообразном и богатом мире людей.
Некоторые завораживают своей красотой, а другие ничем непримечательны .
Есть очень умные люди, но также есть люди с ограниченными интеллектуальными возможностями.
Попадаются филантропы, они облагораживают нашу жизнь, но также есть мизантропы, что нам её портят.
Особое восхищение у меня вызывают альтруисты, считаю себя бесконечно удачливым, поскольку повстречал таких на своём жизненном пути, их было совсем немного, и мне хочется рассказать про одного из них.
Его звали Зейнди: крепкий, коренастый, усатый дядя с очень доброй душой и улыбкой, он был из Самашек, представителем известного Чеченского рода Зумсо. Мы с ним познакомились в Ингушетии в декабре 1999 года, когда я приехал из Москвы работать медицинским координатором в составе международной миссии » Врачи без границ» помогать Чеченским беженцам ( на самом деле это был побег из Москвы, но добровольный ). Зейнди же оказался в Ингушетии, как вынужденный переселенец, ему пришлось покинуть территорию Чечни для обеспечения безопасности своей семьи. Ему повезло, так как его взяли на работу в качестве водителя и распределителя медикаментов.
Какое то время Зейнди относился ко мне нейтрально. Дело в том, что в самом начале работы в Ингушетии моя аура была подпорчена другим нашим водителем, его звали Х. В отличии от Зейнди, он был мизантропом, все у него было окрашено в негативные тона, к людям он относился подозрительно и недоброжелательно. Он портил отношения в коллективе, ну, а я для него был просто идеальной находкой, он пустил слух в коллективе, что я агент, его болезненному воображению рисовалось, что, если человек всё бросил и приехал из Москвы, то только по спецзаданию каких-то секретных служб, а то, что я одиночка и кандидат медицинских наук только подтверждали его предположения. Он периодически, абсолютно уверенный в своей правоте, с ухмылкой и заговорщически напоминал мне » на сколько разведок ты работаешь, Рамзан?».
Мне он был неприятен. Прекрасно понимая, что его колкие вопросы и подозрительность проистекали из скудности и ущербности его внутреннего мира, я никогда ему не отвечал, а только слегка улыбался в ответ. Дело в том, что, когда только приехал в Ингушетию и увидел масштабы трагедии вынужденных переселенцев, я дал сам себе обещание, что буду максимально терпеливо и доброжелательно относиться ко всем, ведь им пришлось пройти через самые тяжёлые испытания, включая ужасы войны, и большинство из них проживали в самых стеснённых условиях, без каких-либо бытовых удобств и даже нормального питания. «Я ИХ должен понимать и прощать», — твердил я сам себе, хотя шесть лет, проведённых мною в Москве до этого возвращения на Кавказ, были не самыми лучшими годами в моей жизни, но на мою голову хотя бы не падали самые настоящие бомбы и в меня не стреляли из разнокалиберных орудий.
Наше знакомство с Зейнди состоялось через пару месяцев после совместной работы во время одной из поездок в лагерь Чеченских беженцев в станице Сунженская. Мы туда приехали, чтобы узнать доходит ли до них медицинская помощь от местной поликлиники, куда мы поставляли медикаменты.
Располагался этот лагерь на территории заброшенного завода. Ухабистая дорога, полуразвалившийся забор, несколько кирпичных зданий с пробитыми окнами, но с сохранившейся крышей навевали мрачные мысли и тревогу. Под крышами этих зданий беженцы самостоятельно сколотили себе из картонных коробок, досок, полиэтиленовых плёнок подобие жилищ и существовали в них без какого-либо комфорта. Мы с Зейнди зашли в одно из этих холодных зданий, в нём царил полумрак и , когда мы привыкли к темноте, мы увидели напротив нас двух удивительно красивых детей со светлыми волосами, красивыми большими выразительными голубыми глазами , они были похожи друг на друга и нетрудно было догадаться, что они брат с сестрой, ей лет шесть-семь, а мальчику года четыре. Они недоверительно и с чувством тревоги всматривались в лица пришельцев. Сестра ещё сильнее ухватилась за руку младшего брата, как-будто чувствуя опасность и давая понять брату, что она в ответе за него и в беде не бросит. В нормальных условиях разве дети должны проявлять такую тревогу в отношении незнакомых взрослых?! Или должна ли быть озабоченность в глазах ребёнка вообще?! Контраст от этой мрачной обстановки и невинностью этих двух созданий был настолько сильный, что меня парализовали мои эмоции. Снова и снова в голове прокручивался один и тот же вопрос » За что эти двое детей должны страдать в таких невыносимых условиях и испытывать тревогу?!» Ясно понимал, что они жертвы преступных политиков в Москве, что наслали войска на территорию маленькой и гордой Чечни. Ведь, при желании, все проблемы можно было решить за столом переговоров. Но что я мог изменить и как я мог объяснить грязные политические игры этим детям? Ведь я сам еле пытался удержаться на плаву и не утонуть в потоке грязи и лжи.
Внезапно из помещения появилась мама этих детей, такая же приятная и ухоженная, как и её дети, она первая обратилась к нам » Вы кого-то ищете?».
Мы поприветствовали её и объяснили цель нашего визита. Уходя, я ей протянул деньги и попросил, чтобы она купила детям чего-нибудь. Она не хотела брать деньги, но я настаивал, она взяла, когда уже было неприлично отказывать.
Видимо этот акт доброты с моей стороны оказал впечатление на Зейнди и по дороге обратно он говорил со мной по другому, всё изменилось, как-будто я для него стал родным и близким человеком. Он узнал, что моя мама из рода Зумсо. Большинство чеченцев сохранили свои традиции и , когда узнают, что есть какая-либо родовая связь, то относятся к тебе, как к родственнику. Зейнди сказал » Твоя мама из рода Зумсо, я сам Зумсо, значит ты сын моей сестры ( племянник ) «.
С этой минуты Зейнди так и относился ко мне, как к племяннику. Такие отношения не мешали нашей совместной работе. Когда я поступал хорошо, Зейнди доброжелательно улыбался, если я допускал ошибки, Зейнди мне на них указывал, но получалось у него это так, чтобы я не расстраивался. Я жил один в ингушской семье, как член семьи, они создали для меня максимально комфортные условия, моих родственников в Ингушетии не было ( всего лишь небольшая часть покидала Чечню и провела за её пределами несколько месяцев). Зейнди прилагал большие усилия, чтобы я не чувствовал заброшенность, он постоянно пытался натянуть на меня одеяло Чеченской заботы и внимания.
Хотя только на семь лет старше меня, Зейнди был вполне зрелым и сформировавшимся человеком. Работа мне давалась очень легко и относился я к ней ответственно, выкладывался на все сто процентов, в других вопросах в моей голове был ветер, мои привычки и идеи для меня были важнее всего прочего, например, в неделю один раз мне обязательно нужно было пойти поиграть в баскетбол с такими же любителями этой игры, как и я; каждую субботу пойти в кафе с кем-нибудь ; съездить в Нальчик или Владикавказ, если соскучусь по городской жизни или командировка в Москву светилась нескоро; в месяц один или два раза ездить в Чечню к себе домой; регулярное чтение различной литературы, так как не хотел интеллектуально деградировать и так далее. А Зейнди создал семью и все его заботы были направлены на укрепление семьи и заботу о родных. Эгоистических привычек у него не было.
Он несколько раз в год возил меня к себе домой с ночёвкой, причём он за мной приезжал, а на следующий день привозил обратно. Он снимал недостроенный двухэтажный дом в станице Сунженская, там стены не были покрашены, а окна были затянуты плёнкой, и в доме не было никакой мебели, а только различные приспособления, имитирующие кухонный стол, стулья, кровать. На кухне была газовая плита, воду приходилось заносить с улицы. Для проживания он приспособил три комнаты на втором этаже этого дома, на первом этаже комнаты пустовали и в них гулял ветер.
Несмотря на примитивность и неустроенность быта, Зейнди не ворчал, он был доволен всего лишь тем, что удалось найти даже такое жильё, ведь многим не удалось найти даже такое, поэтому десятки тысяч беженцев ютились в палаточных лагерях или в приспособленных помещениях на территории заброшенных животноводческих ферм или заводов.
На другой половине дома жил его двоюродный брат Лёма со своей женой, она была старше мужа на десять лет. Лёма был такой же приличный человек, как и Зейнди, видный очень. Любая девушка за него вышла бы замуж, но его судьбу определили обстоятельства. Как большинство жителей, он не покинул Самашки до захода российских солдат. Лёма думал, что интенсивных обстрелов не будет, но он ошибался в своих предположениях. В его дом вовремя одного из обстрелов попала бомба, он сам каким то чудом отделался поверхностными порезами, ему пришлось перебраться в другой дом по соседству, там он укрывался в подвале. В этот подвал , не подозревая, что там ещё кто -то может находиться, пробралась его будущая жена, они до этого даже и не подозревали о существовании друг друга. Онаприехала домой из какого-то Российского города в поисках своих родственников, так как от них долго никаких вестей не было, совсем не подозревая, что попадёт в такую заварушку. Когда она смогла пробраться в село, она обнаружила, что её родные оттуда успели выехать, выбираться было уже поздно, так как село взяли в кольцо, в один из дней в их отцовский дом попала бомба. Ей пришлось покинуть его, пробираясь по улицам, она обнаружила хорошо сохранившийся дом, пробралась в подвал, где уже вторые сутки находился Лёма.
Их встреча произошла ночью, эта женщина дрожала и была сильно напугана, Лёме пришлось её долго успокаивать. Лёма конечно мог оставить этот подвал для этой женщины, но он боялся, что она не сможет вынести такое испытание. Они вместе прятались в этом подвале несколько дней пока боевые действия не закончились. Для многих этот эпизод выглядит как один из примеров выживания в условиях войны, но для чеченцев, живущих по своим строгим традициям, это довольно деликатная ситуация, когда мужчина и женщина ночуют в одном помещении. Вобщем, Лёма женился на ней, как только позволили обстоятельства.
Я был очень доволен своим добровольным дядей Зейнди, мне также было приятно, что и в отношениях с другими он проявлял предельную доброжелательность и всегда приходил на помощь. Рассказывая про него, я говорил » Вы знаете, он такой безотказный и благородный, даже если вы к нему придёте в час ночи и попросите » Зейнди, мне срочно нужно поехать в Тбилиси», а это минимум пять часов ехать, он ни о чём не спрашивая, просто заведёт свою машину и повезёт». Однажды так и получилось. В одной из гуманитарных миссий в Назрани объявилась вакансия на работу переводчиком, узнал я про это в середине дня накануне последнего дня подачи заявлений, а у меня был друг в Чечне с хорошим знанием английского и французского языков и он нуждался в работе. Мне хотелось ему помочь. Нужно было успеть доехать к нему, а это минимум 3 — 4 часа езды , и успеть вернуться обратно в Ингушетию в тот же день до закрытия блокпостов в 6 часов вечера. Я знал, что на такси я не успею, так как без опознавательных знаков и документов принадлежности к гуманитарной миссии , нам бы создавали проблемы на блокпостах, также была высокая вероятность, что могут задержать. Я не задумываясь обратился к Зейнди, был уверен, что он не откажет, также, должен признаться, с ним бы я чувствовал себя увереннее. Зейнди согласился не задумываясь «как я могу отказать единственному племяннику?» Только когда мы благополучно приехали обратно с моим другом, я осознал, что я рисковал жизнью Зейнди и жизнью друга, если с ними что-то произошло бы в дороге, то моральная ответственность лежала бы на мне.
Сейчас я понимаю, что Зейнди для меня сделал очень много хорошего, когда в ответ я не сделал и одну сотую часть того, что он сделал для меня. Всё, что для меня делалось, я воспринимал как должное, но ведь он тоже всё делал изящно, легко, непринуждённо и от души. Прошло много лет , но чувство благодарности к нему у меня только усиливается.
С тех пор мне тоже удалось совершить немало бескорыстных поступков, и мне хочется пусть часть из них зачтётся в копилку Зейнди и других альтруистов в моей жизни, поскольку на их примерах я научился понимать, что добро может быть абсолютно бескорыстным, оно делает нас человечнее, а жизнь от него становится приятнее.