ЖИЛА-БЫЛА ЧЕЧЕНКА

рубрика: Разное

Прошло три недели, как очередная праведная душа покинула этот мир и сейчас я чувствую, что готов рассказать живым о ней и её поступках.

Я имею на это все права, ибо речь — о душе моей Матери…
.

Одно из самых ранних моих воспоминаний: сидя у неё на коленках, я указываю (в одном из учебников моей старшей сестры) на кроваво-красный прямоугольник и спрашиваю: «и х1ун йу?» (чеч. «что это?»).
Мать мне отвечает: это — РУССКИЙ ФЛАГ…

Не «НАШ флаг», не «СССР», не «флаг страны, в которой живем»… а — «русский флаг»!

Вот так — где-то в возрасте 3 лет — я получил первую политинформацию… И то, что я — тут же — задал логический вопрос: а где «ЧЕЧЕНСКИЙ ФЛАГ?» — было заслугой моей матери.

Несмотря на то, что её дед погиб, а отец-мальчишка чудом выжил в битве с деникинцами в 1919-м, подняв красный флаг в Цоцин-Юрте, мать ВСЁ понимала и её 3 класса русского образования не играли в этом никакой роли.
.

Второе мое воспоминание: я ухожу в армию (тогда у чеченцев сыновей отправляли в русскую армию, как на фронт) и мать провожает меня со словами:
«ледара ма хилалахь!» (чеч. «пусть тебе не изменяет мужество!»)…
.

Третье воспоминание: декабрь 1994 и я собираюсь на фронт навстречу наступающей русской армии.
Уже получил благословление отца, и вышел из его комнаты оставив его читать Писание.
Осторожно, издалека завожу разговор (купленный, днем ранее, автомат прячу под маскхалатом чтобы не усугублять страх матери).
Но мать перебивает меня:
«если бы ты не пошел на фронт, мне было бы стыдно перед матерями, чьи сыновья УЖЕ сражаются с врагом. Поторопись!»
.

Четвертое воспоминание: на дворе 1997-й год и весь народ находится под впечатлением оглушительной победы над вековым врагом.
Впервые в истории чеченский народ изгнал русских со своей земли и вынудил врага закрепить свой собственный позор в «Договоре о Мире», подписанном русским царем в Кремле! Беседуя за столом, брат заводит разговор о благородстве нашего народа… Мать восклицает:
«Забудьте! Наше благородство умерло в Сибири!». На мой упрек отвечает:
«выживали только те, кто преступил: прогнулся, украл, стащил, отобрал… Мы вернулись уже иным народом…».
.

Пятое воспоминание: год 2016-й, последняя наша встреча в Турции… мать мне говорит (комментируя мои намерения о разводе): «имей в виду, что у женщины нет никого роднее и нет иной защиты на этой земле кроме отца своих детей. И как ей быть и куда деть свое горе, если тот, чей очаг она хранит — изгоняет её??»
.

Шестое воспоминание — начало года 2020 и, несмотря на инсульт она с трудом но произносит, обращаясь ко мне: «Дала 1алаш войла хьо, Дуки!» (чеч. «Пусть Творец хранит тебя!»)

Она ушла, после четырех дней беспрырывного сна, под утро — не просыпаясь…
.

Мама, я всё ещё ищу этот самый внушенный тобой Нохчийн Байракх!…

И, если я приду к тебе, так его и не обретя, твой ВНУК — которому ты дала имя — обязательно его обрящет и водрузит его высоко-высоко на крыше нашего отчего дома в Свободной Стране Чеченцев — о которой мечтала ты и наш отец!

(ниже — рассказ-свидетельство моей матери о событиях 76-летней давности)

***

Для семилетней Меси новый 1944 год был отмечен необычайно яркими событиями, переполнявшими её сердце радостью до самых краев. Во-первых, она получила как лучший ученик первого класса, особый подарок. Вообще-то новогодние подарки получили все первоклассники, но в её мешочек в дополнение ко всем вкусным вещам положили нечто совершенно изумительное. Под слоем яблок, пряников и леденцов лежал продолговатый предмет, завернутый в красивый фантик с незнакомыми буквами.

Директор школы — Зоя Ивановна — худая русская женщина, которая красила волосы и губы в красный цвет и носила туфли на странных высоких каблуках, объяснила, что это подарок американских детей советским отличникам — настоящий молочный шоколад. Это был первый шоколад её детства, и она ещё не подозревала, что он также и последний, ибо детству её оставалось жить совсем недолго…

Меси с нетерпением ждала окончания предновогодней линейки, чтобы помчаться домой и продемонстрировать эту диковинку отцу. Уступая настойчивости дочурки, отец поднял шоколадку ко рту, всячески хваля её отменный запах, а затем преподнес ей свой подарок — настоящие фабричные санки. «До самого окончания каникул разрешаю тебе ходить на горку кататься каждый день!» — с улыбкой объявил он.

И это была вторая замечательная новость для Меси.

Дни напролет она проводила, катаясь с девочками и мальчиками с горки, что спускалась к речке, а вечером спешила открыть свой сундучок, чтобы достать свое сокровище, раскрыть белоснежную шуршащую фольгу и, откусив маленький кусочек, погрузиться в терпкий запах далекой волшебной страны — Америки, где дети дарят друг другу шоколадки, даже если незнакомы…

Третья чудесная новость была в том, что уже несколько недель у них гостили трое военных: офицер и двое солдат. Отец сказал ей, что они приехали с фронта, чтобы отдохнуть и поправиться перед тем, как снова туда вернуться и продолжать гнать фашистов. С позволения тети Бедаш девочка часто носила военным, что жили в гостевой пристройке под навесом во дворе, еду. Она стучалась и говорила две короткие фразы на русском, подсказанные отцом: «Хотите кушать?» и «До свидания!». Правда, командир хмурился и никогда не смотрел в глаза, зато, когда не было командира, солдаты улыбались и говорили много слов — наверное, благодарили.

Четвертая хорошая новость была в том, что война скоро закончится и самый её любимый дядя — смешливый Алсолт — вернётся домой.

Эту и другие военные новости им доставлял солдат Петро — один из фронтовиков, гостивших у них. Он заходил к ним в дом, когда офицер отлучался по делам, и отец специально покупал для него махорку и чай. Петя любил посидеть с её отцом, разговаривая и выпивая, чашку за чашкой, густо заваренный грузинский чай и куря свою махорку.

Однажды Петро показал несколько фотографий, на которых были женщина в платке рядом с бородатым стариком и девушка в нарядном платье: «Мои родители… моя невеста» — объяснил он дрогнувшим голосом.
Часто Меси слышала слово «война», при котором оба собеседника начинали качать головами и хмуриться.

Отец Меси был главным плотником в колхозе. Он со своей бригадой делал много вещей, нужных для фронта, поэтому его не призвали. Но его двое младших братьев — Ваха и Алсолт — воевали на фронте, как и многие другие молодые мужчины с села.

Меси, которая была особенно привязана к младшему дяде, с замиранием сердца думала о том дне, когда большие руки Алсолта снова подбросят её высоко-высоко — как раньше — до его ухода год назад на войну…

Меси не помнила своей матери — та умерла вскоре после её рождения. Не было даже её фотографии.
Махма — отец Меси — был настолько привязан к памяти почившей супруги, что отказался даже от мысли о второй женитьбе, сколько его ни уговаривали сёстры: «Я не допущу, чтобы у моей Меси была мачеха» — отрезал он.
Таким образом девочка оказалась единственным ребенком в семье и центром внимания многочисленной родни как со стороны отца, так и со стороны матери: — каждый делал всё, чтобы девочка не чувствовала недостатка любви.

Бедаш — младшая сестра Махмы — стала её молочной матерью и уже несколько лет, с тех пор, как мобилизовали её мужа, жила вместе с детьми в отчем доме. Она была настолько внимательна к девочке, что все говорили, что даже родная мать не могла бы быть лучше. Меси пропадала все время в другой половине дома в семье Бедаш, возвращаясь к себе только для того чтобы лечь спать, прильнув к отцу. В то же время на протяжении всей своей недолгой жизни Меси остро ощущала недостаток ласки — той самой, что может дать только родная мать…

Однажды поздно ночью к ним постучался Петро. Он шепотом что-то объяснил отцу и быстро ушел, даже не попив чаю. Когда на следующее утро, 23 февраля, к ним постучал офицер и объявил о выходе с вещами «на земляные работы против немецких танков», Махма и Бедаш понесли с собой по увесистой сумке, полной чуреков и вяленого мяса.

Когда на всеобщем собрании власти отказались объяснить, для чего на «земляных работах» нужны престарелые и грудные дети, и что будет со скотом и хозяйством, которые оставлялись без всякого присмотра, люди поняли: происходит что-то страшное…

Через несколько минут, когда изумленному селу обьявили, что решением партии и правительства их выселяют «за измену Советской власти» в Сибирь* навсегда, люди стали негодовать, но собрание тут же оцепили военные — те самые, что гостили у сельчан целых два месяца. В центре села уже стояла колонна американских «студебеккеров», на которые была дана команда грузиться. Женщины начали причитать, и кое-кто из мужчин и подростков двинулся на солдат. Раздались команды, началась стрельба, несколько человек упало и снег обагрился кровью. Стреляли и в тех, кто оказывал сопротивление, и в тех, кто пытался скрыться. На глазах у всех офицер застрелил седобородого старика, проводившего на фронт троих сыновей, когда тот сказал, что не верит им и не сдвинется с места. Меси прижалась к отцу, дрожа от ужаса; отец сказал: «Не смотри! Не бойся!» и прикрыл ей глаза своей огромной ладонью.

…Меси заметила её в первый же день — девушку с большими голубыми глазами и волосами цвета солнца. Она носилась по всему огромному холодному вагону, откликаясь на просьбы стариков и женщин о помощи. Её красота, её готовность помочь и её энергия юности, казалось, заставляли людей позабыть о том страшном горе, что обрушилось на них. Перехватывая взгляд Меси, смотрящей на неё во все глаза, «Девушка-Солнце», как та назвала её про себя, неизменно успевала улыбнуться девочке. Когда на второй день Меси подошла к ней и, краснея от смущения, сказала: «Будь моей мамой!», Девушка-Солнце обещала ею быть.

Так началось четырехнедельное путешествие, за которое Меси предстояло распроститься с детством навегда. Путешествие из мира, где была жизнь, — хоть и трудная, военная, — в мир совсем без места для жизни, и где в хаосе бессмысленного уничтожения бесповоротно воцарилась власть смерти. Везли их в вагонах, предназначенных для перевозки животных, и совершенно не приспособленных для людей. О бытовых условиях, даже минимальных, не могло быть и речи. Уже через несколько дней начали иссякать съестные припасы. Поезд останавливался часто, но двери не открывали. Их стали открывать только когда начались массовые смерти от холода и жажды.

Каждое утро звучала команда: «Трупы — на вынос!..»

Перед лицом чрезвычайной ситуации стихийно сложился совет вагона. Махма вместе c инвалидом — бывшим фронтовиком и несколькими стариками организовали штаб реагирования и собрали в общую кассу всё ценное. К Девушке-Солнцу и Меси присоединилось еще несколько помощников. Через этого самого фронтовика без одной ноги установили хоть какую-то связь с конвоирами. Используя свой фронтовой опыт и отличное знание русского языка, с помощью уговоров и денег, ему удавалось выскочить на какой-нибудь станции и раздобыть бесценный кипяток или выменять на приперронной толкучке еду и даже лекарства взамен часов или золотых украшений. Почти на каждой станции этот парень на двух костылях своим напором и бесстрашием, звеня многочисленными орденами на гимнастерке и стуча деревянной культей, уходил в неизвестность и возвращался со свертком за пазухой, означавшим спасение нескольких жизней.

Но однажды он поссорился с конвоиром и тот его застрелил. Cмерть снова стала косить людей. Гибли в основном от жажды и холода. Лицо Девушки-Солнца тускнело с каждой новой потерей и особенно — когда умирал ребёнок. Если взрослые уходили стойко, понимая всю бессмысленность надежды, то дети, особенно маленькие, умирали с громким протестом, требуя воды, еды и жалуясь на холод и боль.

Девушка-Солнце со своей приемной дочерью Меси — которых весь вагон называл не иначе как «наши ангелы», несли дежурство всю ночь и затихали в каком-нибудь в углу под утро, обхватив друг-дружку исхудавшими руками, в которых жизни оставалось всё меньше.

Каждое утро выносили всё больше и больше окоченевших тел. Однажды утром Девушка-Солнце не проснулась. Меси сразу всё поняла и с помощью отца закрыла её глаза и подвязала челюсть. Один из стариков только было начал читать отходную молитву, как раздалась команда: «Трупы — на вынос!»

Длинные толстые косы цвета солнца рассыпались из-под платка и теперь извивались на закопченном снегу, обнаруживая своё великолепие в полной мере, на изумление и репрессированных, и конвоиров. Военные торопили качающихся от истощения мужчин и тело девушки осталось лежать на перроне на боку, с лицом, обращенным вслед уходящему поезду.

Меси прильнула глазом к щели в закрытых дверях и смотрела в лицо Девушке-Солнцу пока поезд не тронулся. А потом обернулась и — впервые в жизни — произнесла страшные слова проклятия. Голос девочки был спокоен, но сквозь скрежет колёс каждое слово раздавалось чётко в обледенелом вагоне:

— О, Господь! Убей русских — всех до единого!..

И тут случилось то, чего не случалось никогда — на неё подняли руку. Меси застыла ошарашенная, зажимая обоженный пощечиной рот, впившись широко раскрытыми глазами в тётю Бедаш… Через несколько мгновений в затихшем вагоне смерти раздалась фраза, которую услышали и запомнили все: самый дорогой для девочки голос — голос отца — отчеканил:

— Меси — нет! Иначе мы уподобимся им!

 

https://www.facebook.com/AdamDervi/posts/10219897123806026