Category archive

Разное

«Чеченцы не забыли и вряд ли когда-нибудь забудут…»

рубрика: Разное

Написал для журнала «Дош», когда одни чеченцы в честь убийц других чеченцев переименовали в первый раз улицу в Грозном. Сегодня она опять в тему. В который уже раз…«Кругами ада.То, что происходило в Чечне год, два и больше лет назад, происходит сегодня, не является чем-то новым и необычным.
История наша имеет странное свойство повторяться не только в общих чертах, но и в частностях, даже – в деталях.Мы словно блуждаем по темной комнате в поисках двери, натыкаясь попеременно то на стол, то опрокидывая стулья, то со всей силой шмякаясь головой о бетонную стену. Нам бы передохнуть, привыкнуть к темноте, обдумать и взвесить все, но, если мы и останавливаемся, то только для того, чтобы, набравшись еще большей злости, продолжить кружение по темному аду…Кто-то, не помню уже и кто, сказал о нас, чеченцах, что мы – народ с обостренным чувством памяти. Прочитав эти слова, подумал, как четко человек со стороны смог понять и дать определение нашей сущности. Сам об этом никогда не задумывался. Просто жил, работал, интересовался прошлым, черпая о нем сведения из очень ограниченного круга источников. Тот, кто застал советские времена, думаю, понимает, о чем я говорю. Для меня это было нормально и я не думал никогда, что у кого-то, кто разговаривает с рождения на другом языке, все может быть иначе. И в отношении своей собственной жизни, и в отношении истории, которая, по большому счету, является уже жизнью наших родителей.
Неразрывная цепь эта – от сына к отцу, от него к деду и далее к предкам, как минимум, до седьмого колена – меня самого делала участником событий многолетней, порой – многосотлетней давности. Ведь и я же, выходит, оттуда и все, что происходило тогда, как ни крути, происходило и со мной лично. Не знаю, как другие, но для меня это было естественным чувством. А потому еще в детстве рассказы о нашей высылке, о том, как люди жили и умирали вдалеке от своей родины и как, вернувшись после всех потерь и унижений, вынуждены были еще и выпрашивать разрешение на рытье землянок в своем собственном дворе от неизвестно откуда явившихся людей, выслушивал не только с чувством жалости к пережившим все это, но и с комком обиды за себя в горле. Ведь это же сделали и со мной, ведь и меня же, получается, втоптали в грязь, отравив еще до рождения будущее существование. Только ли мое?..

Ощущение великой несправедливости, память об унижениях, крови, которой больше, чем даже нефтью, полита наша земля, и были той взрывной массой, что смела в сентябре 1991 года существовавшую тогда в республике власть. Ни якобы засланные казачки, на которых с определенного времени стали сваливать вину за происшедшее, ни что-либо еще, никогда бы не вывели людей на улицы и не вложили бы в их уста требования о независимости. Это смогла сделать лишь обида за родителей, а значит и за себя, незаживающей раной навсегда поселившаяся в сердцах. Она-то и стала отправной точкой в том числе и теперешнего нашего трагического состояния.
Горькие эти мысли пришли в голову, когда узнал об очередной пропагандистской акции не в меру ретивых республиканских чиновников. Речь о переименовании улицы Грозного в честь погибших далеко от самого города российских десантников. Не буду оценивать их героизм, на этот счет уже много было разных, порой – взаимоисключающих статей, написанных не чеченцами даже.
Меня интересует немного другое, а именно – логика действий властей. В чем она, какой смысл вкладывается в это действо, да такой глубинный, что ни я, ни многие из тех, с кем общался по этому поводу, не могут его уловить, ухватить, чтобы, быть может, чем черт не шутит, и принять? Но нам никто ничего не говорит.
Поставили перед фактом: улица 9-я линия отныне будет зваться именем псковских десантников, и все! Живите теперь с этим.

А ведь переименовали не просто улицу, а улицу в Старопромысловском районе. В том самом, в котором в январе-феврале 2000 года были совершены чудовищные преступления, за которые еще никто, ни один человек не понес наказания. Это здесь были и отрубленные головы, и вспоротые животы у беременных, и заживо сожженные. О тех, кто просто застрелен, никто уже и не говорит. На фоне того, что происходило тогда, их участи можно было и позавидовать. И все больше старики да старухи, и не только чеченской, вражеской еще по сути, национальности, но и ингуши, русские, армяне…
Вакханалия вседозволенности выкосила тогда целые семьи. Семью Саида Зубаева, например, проживавшего совсем недалеко от этой поганой 9-й линии. В одном только его дворе было убито девять человек. А внучку-подростка, красавицу Румису, на глазах которой вместе с семилетней сестренкой расстреляли всех, кого она в жизни любила, посадили на БТР и увезли. Куда – неизвестно до сих пор. Бедные родственники ищут ее, надеясь, что, быть может, она одна хотя бы выжила. Обращались даже на российское телевидение, на передачу «Жди меня». Но нет известий. Потому что рассказу, опубликованному правозащитниками в одной из своих книг и свидетельствующему о невероятно жестоком убийстве примерно в то же самое время девочки со Старых промыслов, верить не хотят. Нет трупа, а, значит, жива еще…Спасительная эта формула стала компасом в мучительных, годами продолжающихся поисках пропавших жителей республики. Но вряд ли все они будут успешными.

В том же Старопромысловском районе, в котором убийства совершались не один день и даже не неделю, а почти месяц, некому было подбирать трупы. Потому что любой, кто оказывался на виду у грабивших и поджигавших дома военных, мог быть убит сам. Многие именно так и встретили свою смерть. И остались там, и были обглоданы до костей одичавшими собаками и кошками. И было большим счастьем, если удавалось опознать труп близкого человека по остаткам одежды, потому что все остальное – кольца, серьги, золотые коронки – еще до настоящих зверей сняли звери в камуфляжной форме.Не удалось опознать, например, пожилую женщину в инвалидной коляске, убитую у гаражей недалеко от переименованной теперь уже 9-й линии. У нее не было половины головы, снесенной автоматной очередью, а что осталось вместе с внутренними органами выели до костей кошки. И допотопная инвалидка, верой и правдой служившая хозяйке при жизни, не сумела помочь после смерти; не нашелся никто, кто даже по этой примете смог бы сказать, чья она и откуда. Две молодые девушки, рискуя собственными жизнями, предали ее земле и этим сохранили для возможного в будущем опознания хоть что-то. Потому что, заметая следы, военные еще и сжигали трупы.Сжигали и живых. На глазах у матери, сошедшей в итоге с ума, они сбросили в погреб и предали огню сестер Шему и Шайман Индербиевых. Сложив все, что от них осталось в две обычные наволочки, третья их сестра, Деши, в начале февраля через Ингушетию попыталась проехать на кладбище в село Валерик. Но была задержана на блокпосту «Кавказ». Увидев страшную ношу, стоявшие там милиционеры вызвали сотрудников ФСБ, а те попытались ее арестовать. «Будьте людьми, дайте похоронить сестер», – тихо плача, пыталась усовестить их девушка…

Все это произошло или же на самой 9-й линии, которую нам отныне предложено называть улицей псковских десантников, или рядом с ней: на 5-й линии, на 8-й, на улице Шефская… И пусть не они сами, потому что были в то время в горах, но такие же российские военные, в тех же самых погонах и с теми же именами – Пети, Васи и Игорьки, подчинявшиеся тем же самым генералам, что и они, и чьи фамилии нам так же хорошо известны, стояли за этими убийствами. За что же им такая честь? Нет, даже не так… Почему нам такое бесчестие, разве наши умершие – не люди, они, что, не имели права жить, а мы их – не любили? И разве мы не умеем страдать?
Раскромсать, сжечь, скормить одичавшим животным, а потом еще и оскорбить память мертвых, полить обильно ядом по еще не зарубцевавшимся сердцам живых… Неужели нельзя было хотя бы без этого, последнего? Или, быть может, все проще и прозаичнее, как в советские времена с тем же памятником генералу Алексею Ермолову. Держать его в столице республики, народ которого обещал уничтожить, извести голодом, мором, оружием и делал это вполне успешно, – на первый взгляд, глупость ужасная. Но власть предержащим в этом виделась иная логика. Им казалось, что лишнее напоминание того, что народ покорен и что у него нет никаких прав, кроме права подчиняться, не помешает. Если бы не такая их упертость, может, не было бы и последующего трагического развития ситуации на Северном Кавказе? Все ведь начиналось именно с этого – с уничтожения памятника ненавистному генералу.Людям, принявшим решение о переименовании улицы, стоило бы подумать о чувствах тех, за кого они в ответе в первую очередь.

Есть между чеченцами и российским государством водораздел. Он существует, как бы нам не хотелось иного. И войны были, и убийства, и большей частью, если не всегда, не мы в них виноваты. Но главное, понятно ведь, что улицы такой, с таким названием в Грозном не будет все равно.А будут другие: имени Айзан Амировой, например, найденной мужем в подвале со вспоротым животом из которого вывалился их так и не родившийся ребенок, или Адлана Акаева, кандидата наук, заведующего кафедрой физики Грозненского педагогического института, в чей паспорт убийцы даже не заглянули, а иначе бы забрали вложенные в него деньги, или – снова возвращаюсь к ней – Румисы Зубаевой, в свои 14 лет успевшей познать, что такое ад, и сгинувшей после в неизвестности. И случится все это, если не сегодня, то завтра, не через год, то через пять. Потому как Россия та же – она обречена на демократию.
Время ведь сейчас другое, да и мир давно уже не тот.А если мы не сумеем, то обязательно это сделают наши дети. Чеченцы – народ с обостренным чувством памяти! Ведь мы же ничего не забываем, и память о наших мертвых для нас всегда свята. И мы, чего уж тут скрывать, не умеем прощать, особенно – глумления над трупами.

«Оценивать будущее, исходя из настоящего, не самый удачный подход, – написал на одном из чеченских форумов молодой человек, подписывающийся ником «Сталкер». – Мы-то знаем, как часто бросает наш народ из огня да в полымя. Так что будущего – нет. Живем настоящим». Однако будущее формируется уже в настоящем. А, значит, и следующему поколению чеченцев с комком обиды в горле за перенесенные их родителями унижения и за свою еще до рождения испорченную жизнь предстоит блуждать по все той же темной комнате в поисках двери…

P.S. Когда статья была написана и набиралась в печать, речь шла о переименовании 9-й линии на Ташкале. В итоге же именем псковских десантников назвали улицу Жигулевская в том же Старопромысловском районе.
Получилось еще хуже: мероприятие по «увековечению памяти защитников целостности России» было проведено ровно на том самом месте, где были расстреляны ни в чем не повинные мирные жители. В своем выступлении заместитель губернатора Псковской области Виктор Гитин сказал, что «…особенно важно, что чеченский народ не забыл о тех бойцах, которые отдали жизни за мир на чеченской земле».

Не забыл и вряд ли когда-нибудь забудет…

 

Усам Байсаев.

Изъятие внутренних органов у заложников в Чечне

рубрика: Разное
Умар Ханбиев  Министр здравоохранения ЧРИ. 10.03.2003

С первых же «находок» в Чечне тел молодых людей с изъятыми органами, которые были задержаны на блокпостах и в ходе так называемых «зачисток», и с появлением слухов о кровавом бизнесе российского командования – торговлей органами заложников для трансплантации, я внимательно слежу за каждым случаем подобного характера. Признаться по началу, как врач, имеющий представление о технологии обеспечения и осуществления процесса трансплантации, я относился к таким сообщениям с большим недоверием.

Не от того, конечно, что я сомневался в этической адекватности подобного варварства морально-нравственным качествам российского руководства. Я считал, учитывая технические сложности процесса забора и трансплантации органов, что в условиях Чечни это невозможно.
Но неопровержимые факты – тела с изъятыми органами, указывали на то, что молодые люди, захваченные в заложники российскими оккупантами, без всяких сомнений, еще при жизни подвергаются к медицинскому изъятию органов, возможно для продажи и трансплантации. И я все чаще стал задаваться вопросами.

«Путь» органа от донора до реципиента довольно сложный и трудоемкий процесс, включающий в себя тщательное обследование донора с проведением тестов на совместимость тканей, забор органа, консервация, транспортировка и трансплантация. Поэтому, для осуществления процесса забора и транспортировки органов, должны иметь, как минимум, медицинское учреждение со стационаром, медперсоналом и лабораторией, не говоря уж о других вспомогательных службах. Скрыть такое учреждение в подвалах разрушенных домов Джохара, где ночью хозяйничают чеченские бойцы, неимоверно трудно. В таком случае, где это учреждение и каким образом удается сохранить втайне его деятельность?

К тому же известно, что российские группировки, орудующие в Чечне, устраивают кровавые разборки между собой и из-за менее прибыльного «бизнеса». Когда, например, в споре за контроль над нефтяными ямами или при дележке домашнего скарба, награбленного в домах мирных жителей, устраивают кровавые разборки между собой, перебивая друг друга сотнями. Благодаря их алчности, нам становятся известны секретные поощрительные приказы российского командования, узаконивающие преступления против мирного населения.

Если реальность существования этого кровавого «бизнеса» не миф, то каким образом сохраняется секретность вокруг него? Почему работающие в чрезвычайно секретных условиях учреждения, оставляют следы своей деятельности в виде подбрасываемых у населенных пунктов и дорог трупов с изъятыми органами? Может, кто-то из русских хочет таким образом сообщить чеченцам о страшном преступлении, предоставляя факты? Ведь, как ни странно, попадаются среди этого отродья лица, еще не до конца потерявший человеческий облик.

Если это не изъятие органов для трансплантации, то для чего так тщательно вырезаются органы, в основном почки, печень, селезенка, поджелудочная железа, сердце и легкие? Вряд ли все это можно объяснить только действиями больных российских военных с садистскими наклонностями, хотя, как известно, их немало в рядах русских банд в Чечне.

Не является ли все это — откровенно демонстрируемые факты садизма в виде смертельных инъекций ядами, обезображенных и «потрошеных» трупов, отсечение голов от тел, подрывы живых людей и трупов — отвлекающим маневром от более гнусного преступления? И вообще, какая необходимость в том, чтобы эти учреждения работали в Чечне, когда массовые захваты и вывоз чеченцев за пределы Чечни, исчезающие затем бесследно – обычная, ежедневная практика оккупантов? Не следует ли из этого, что следы изъятия, продажи и трансплантации органов заложников-чеченцев необходимо искать не только в Чечне, но и в клиниках России, контролируемых спецслужбами?

В поисках ответов на эти вопросы мне приходилось обращаться ко многим коллегам, как в Чечне, так и в России, а также к коллаборационистам, учитывая, что у них нет причин скрывать эту информацию.

Что я заметил при беседах с коллегами? Это страшная боязнь быть услышанным кем-то посторонним. Откровенные просьбы не указывать их фамилии и имена. Сильно изменились люди в Чечне и в России. Страх сталинских времен вернулся к ним. Но люди, также как и в те недалекие времена, пытаются оставаться людьми, преодолевая свой страх, кто как может.

Даже сотрудники, так называемого «министерства здравоохранения» марионеточной администрации Чечни не скрывают реальность изъятия органов у заложников для трансплантации. То, что меня удивило и удовлетворило, так это то, что ими собрано немало доказательств, свидетельствующих об обоснованности таких обвинений, хотя и не хватает смелости для их огласки. На это есть причины.

Оказывается, что чеченские врачи получили неопровержимые доказательства изъятия органов у заложников еще в начале 2000 года, когда осмотрели выброшенные у дорог оккупантами относительно целые трупы со следами хирургического вмешательства, то есть, вскрытых в целях изъятие внутренних органов. Врачи, осмотревшие трупы, утверждают, что раны на трупах — не результат патологоанатомического вскрытия трупов, как безответственно поспешили заявить российские оккупанты, а являются хирургическим вскрытием полостей у живого человека.
Приведу выдержки из заключения одного из акта осмотра трупа, где врачи свидетельствуют:

«…По участкам ожогов на тканях раны, характерных ожогам от электроножа, которым пользуется хирурги на операциях, для остановки кровотечения из сосудов в ране, видно, что рана на трупе в области живота является результатом хирургической операции лапаротомия, проведенной еще при жизни, возможно, непосредственно перед смертью. Кроме того, на париетальной брюшине, в областях лапаротомной раны и проекции печени, имеются, характерные для операции на живых тканях — участки кровоизлияний (гематомы). Отрезок нижней полой вены, в проекции воротной вены печени, резецирован, дистальный и проксимальный концы нижней полой вены, на месте резецированного участка, зашиты сшивающим аппаратом, в то время как остальные органы брюшной полости и грудной клетки, вырезаны грубо и, возможно, после умерщвления донора, удалены общим блоком. Сосуды нигде больше не перевязаны. …В области ключицы, справа имеется точечная рана с кровоизлиянием под кожу (гематома), что указывает на катетеризацию подключичной вены для анестезиологического пособия при хирургическом вмешательстве…»

Это позволило врачам сделать заключение: «На трупе имеются следы прижизненного удаления печени врачами-хирургами, возможно для трансплантации». (Заметьте, это запись врача поверхностно осмотревшего трупа, а при судебно-медицинской экспертизе, нашли бы массу других доказательств прижизненного удаления печени, и подтвердить на эксгумации трупа достоверность данного и других заключений врачей не составит труда).

Врачи известили родственников погибших и так называемое министерство здравоохранения о результатах осмотра. «Министр здравоохранения» марионеточной администрации побоялся поднять вопрос по этим фактам, считают врачи. Почему умалчивают эти факты, конечно, понятно и трудно в этом кого-либо обвинить. Есть реальная опасность бесследного исчезновения свидетелей. Но несмотря на это, считают врачи, умалчивание этих фактов равносильно соучастию в этом тяжком преступлении против своего народа.

«Массовое обезображивание трупов людей, убитых после захвата на блокпостах и «зачистках», нельзя объяснить только действиями солдат-одиночек с садистскими наклонностями. Садизм носит заказной, установочный характер» — считают чеченские врачи. Цели могут быть разные, но основная цель, по их мнению, это устрашить народ, хотя и не исключают, что таким образом хотят скрыть следы преступного бизнеса – торговлю человеческими органами.

Думаю, здесь будет уместно привести мнение врача, имевшего контакты с врачами воинских частей российской армии:
«Программа психотерапевта, работающего в воинских частях, состоит в основном из методов психологического внушения солдату садистских наклонностей, — говорит он. — Психотерапевт ежедневно, настойчиво внушает солдату, как хорошо убивать чеченцев, демонстрируя фотографии обезображенных трупов словами: «Смотри, если бы не ты, русский солдат, уничтожающий этих нелюдей, лежать бы нам на их месте! Не думай, что ты убиваешь человека, ты убиваешь своего врага! Их дети, женщины, старики – твои враги, враги твоих детей, твоей страны! Даже их малолетний звереныш мечтает всадить нож в твою спину. Убивай их и радуйся тому, что твоих врагов стало меньше!»

Затем демонстрируют картинки анатомического строения человека, как бы предлагая проверить на трупах у этих «нелюдей» «правильное расположения органов». Вот таким образом, целенаправленно и методично прививают солдату наклонности садиста-убийцы».
По его мнению, работа психотерапевтов и направлена на то, чтобы скрыть следы медицинскому изъятию органов:
«Во-первых, российский садист-убийца, подготовленный психотерапевтом, вряд ли заинтересуется, увидев распоротый труп, тем, для чего его располосовали;

Во-вторых, и население сбивают с толку массовым обезображиванием трупов, которое воспринимает это, как результат садизма российских банд».
«Только на 5-10% трупов можно обнаружить следы медицинского изъятия органов, хотя масштабы торговли органами, изъятых у чеченских заложников, огромны, — считает один из сотрудников министерства здравоохранения. «Тайна», которой окутан этот преступный бизнес, вовсе не является тайной. Только, пока страной руководить ФСБ, никто не посмеет серьезно расследовать кричащие факты этого страшного преступления против человечества. Патологоанатомы и судебно-медицинские эксперты под контролем ФСБ и не один акт не выдадут без ее цензуры и корректировки. Достоверность таких заключений вызывает глубокие сомнения. Поэтому, нам приходится ограничиваться внешним осмотром трупа, что не всегда достаточно для доказательства медицинского изъятия органов».

«Бездоказательные» обвинения чеченцами российского военного командования в торговле человеческими органами в Чечне выгодно ФСБ, — говорит главный врач одной из больниц Чечни, — потому что, не расследованные факты — не более чем слухи. Поэтому, не исключено, что ФСБ периодически и подбрасываются факты – трупы с изъятыми органами, вперемешку с жертвами садистов и потрошителей трупов в контролируемую им зону беззакония, где результат расследования любого преступления управляем и предсказуем. Все это делается для того, чтобы мир привык к «необоснованным и несерьезным» обвинениям чеченской стороны российской армии в торговле человеческими органами у заложников. Если государство признает своих солдат больными садистами, и активно помогают укрепиться этому мнению, то за этим могут скрывать более гнусное и страшное».

«Изъятие органов у заложников производится не в Чечне и даже не в ближайших к нам республиках и краях, иначе, это быстро раскрылось бы, — считает один известный коллаборационист. — Заложников вывозят в Москву и в Московскую область, то есть, туда, где меньше всего будут искать и больше контроля над объектами, где их содержат. То, что нет живых свидетелей, говорит о том, что от начала до конца эту операцию проводит ФСБ, это их почерк – не оставлять свидетелей. Почему-то трупы доноров-заложников после изъятий органов, в каком-то количестве, привозят обратно и выбрасывают у населенных пунктов и дорог, для чего – не пойму. Может, чтобы количество без вести пропавших заложников не очень был высок. Думаю, что Путин все-таки думает о последствиях, догадывается, что, рано или поздно, ему придется ответить. За заложника, пропавшего без вести, труднее будет отвечать, когда есть свидетельства о его задержании госструктурами, за него придется ответить государству, то есть, Путину.

Я очень надеюсь, что в ближайшее время смогу узнать многое об этом страшном преступлении. Да, у меня свой взгляд на политическое устройство республики, но в отличие от Кадырова и его окружения, я не враг своему народу».

По мнению коллег из России, «услугами» заложников-доноров из Чечни, пользуются более 60 клиник и институтов России и зарубежья. Только в Москве их 16! В этих списках также клиники Казахстана, Украины и Белоруссии. Сенсационным было упоминание Клиники Университета им. Альберта Людвига (Германия), это говорит о многом.

Доноров вывозят живыми за рубеж, по их мнению, в Москве и Санкт-Петербурге производится забор заказанного органа и транспортировка в любую точку земного шара. Это занимает несколько часов, что позволяет доставить заказчику пригодный для трансплантации орган. А заказчики и не догадываются, что им доставляют органы заложников из Чечни.
Чаще всех в этом деле упоминаются:

Российская военно-медицинская академия Министерства обороны РФ (г. Санкт-Петербург);
Главный военный госпиталь им. Н. Н. Бурденко Министерства обороны РФ;
Научно-исследовательский институт трансплантологии и искусственных органов Минздрава России;
Российский научный центр хирургии РАМН;
Центральный научный рентгено-радиологический институт Минздрава России (г. Санкт-Петербург);
НИИ скорой помощи им. Н. В. Склифосовского.

Один из российских коллег посоветовал мне обратить внимание на один интересный факт.
Как только в Чечне заговорили о трупах с изъятыми органами, оказывается, Путин и Дума спохватились, достали из архива «Закон о трансплантации органов», чтобы добавить ничего не значащие два предложения.

Одно из них звучит так: «при этом, (при трансплантации — авт.), интересы человека должны превалировать над интересами общества или науки».
Ничего не скажешь, правильные слова. По мнению моего коллеги, здесь был умысел. Не ради этих двух предложений целых два месяца муссировали СМИ о «гуманных и важных» дополнениях к закону. Эта была пропаганда против обнаруженных чеченцами фактов страшного преступления российских властей. Пропаганда была рассчитана на демократический запад, который, услышав эти «правильные слова», чуть не прослезился от умиления гуманностью Путина, и тут же оглох к жалобам чеченцев. Не думаю, что на западе не понимают, что законы в России пишутся не только для того, чтобы их не выполнять, но для того, чтобы скрыть преступление.

Российские врачи отмечают прогресс в центрах трансплантологии, хотя в общем медицина продолжает бедствовать, как и бедствовала до сих пор. Показатель количества операций по трансплантации органов увеличился в три раза по сравнению с 1999 годом. В некоторых центрах снижены цены на трансплантацию органов до 50%. Объяснить всплеск такого благополучия российской трансплантологии в условиях общей нищеты мои коллеги затруднились, хотя отмечают, что преступная торговля человеческими органами для трансплантации приобретает в России угрожающие масштабы.
В активизации работы в российских центрах трансплантации органов чеченские врачи не видят никаких чудес. По их мнению более 30 тысяч молодых чеченцев, бесследно исчезнувших после захвата в заложники российскими войсками, на самом деле увезены в Россию. Их содержат в специальных, секретных учреждениях контролируемых ФСБ, используя в клиниках России, как доноров для изъятия, продажи и трансплантации органов.

Я имел разговор с одним из российских врачей, занимающимся трансплантологией. На мой вопрос, чувствуется ли изменения в российской трансплантологии с началом войны в Чечне, он ответил: «Да, конечно. Если раньше месяцами приходилось ждать донорского органа, то в последние два-три года нет никаких проблем с его доставкой. Проблемы только в платежеспособности реципиента. Я ничуть не удивлюсь, если президент издаст указ о бесплатной трансплантации органов всем, кто нуждается в ней. От этого спецмафия не проиграет, будет отмывать наши бюджетные деньги, ведь основные клиенты для «поставщиков человеческих органов» не бедные российские институты, а платежеспособные зарубежные».
На мою просьбу узнать: «Числятся ли в донорах граждане Чечни?» — он ответил отказом: «Простите, это я не могу. Это связано с тем, что вместо данных большинства доноров в сопроводительных документах органа ставится код, что соответствует 14 статье закона: «запрещающее разглашение сведений о доноре». Пресловутая «диктатура закона» клином сошлась на этой статье. Даже наши сердобольные пациенты, которые из человеческих чувств хотели знать, кому они обязаны за спасительный орган, не смогли этого добиться. Бывает, что иные и догадываются, кто эти они — под кодом. Думаю и вы догадались.

Трансплантология – одна из самых прибыльных отраслей в медицине. Один донор стоит не менее 200 тыс. долларов и больше. А бесправный и бесфамильный живой донор может принести очень большую прибыль. Там, где большие деньги, там есть все – и кровь, и смерть и криминал в законе. Мы все понимаем, что невольно становимся соучастниками преступления собственного мафиозного государства, надеюсь, что это ненадолго».
Я вспомнил толпы обезумевших от горя женщин в Чечне с фотографиями бесследно пропавших близких им людей, надеждой встречающих чиновников из Европы, слезно прося помочь найти им сына, брата, мужа и мысленно обратился к ним:

«Никто не услышит наши мольбы, даже и те, кто остался жить благодаря пересаженному органу вашего сына! Потому что, наших детей регистрируют под номерами, вместо фамилий, как в фашистских концлагерях!».

Религиозный мир ужаснулся, когда врачи предложили клонировать человека и использовать его органы для лечения больных людей. Осуждающий голос российского патриарха Алексия II прозвучал громче всех. Путин и Дума быстро состряпали закон, накладывающий табу на клонирование человека и использование его на «запчасти». Самое интересное, что Путин мотивировал актуальность этого закона «этической неприемлемостью клонирования для российского общества!!!» Значит, использовать чеченских заложников для торговли органами – этически приемлемо для путинского общества и угодно «Богу» патриарха Алексия II?

В связи с этим у меня вопрос к институтам защиты основных прав человека (ООН, ОБСЕ, ПАСЕ и прочие), которые поддержали фарс, затеянный торговцами органов у заложников в виде «референдума» для доноров-чеченцев: — Вы, что, на самом деле сознательно предлагаете нам дружно проголосовать и узаконить путинский бизнес в Чечне? Если, да, то за какой процент доли вы на это согласились?

Один из чеченских журналистов, после визита Путина во Францию, писал: «Мир убедился в пристрастии российского президента к «трансплантологии», когда он в Брюсселе предложил журналистам услуги в изъятии одного из органов. Европа притворно «не поняла» и порекомендовала журналистам не дразнить его Чечней, что означало: «Пусть делает что угодно, лишь бы не серчал, и не говорил глупости».
На самом деле, он говорил правду. Действительно, Путин «знает места в Москве», где содержат доноров-смертников из Чечни для продажи органов на трансплантацию. Только исламский фундаментализм к этому имеет такое же отношение, как «путинское общество» к этике.

При последнем визите Путина во Францию, Жак Ширак показал своим поведением, что он хорошо его понял в Брюсселе. Учитывая пристрастие гостя к изъятию органов, он препроводил его в общество мэра Парижа, а сам предпочел держаться подальше. Журналисты утверждают, что российский «трансплантолог» не понял намека. Как бы там ни было, но Европа со своими играми в молчаливое притворство и намеки, может доиграться до того, что на прилавках «путинского банка донорских органов», в недалеком будущем, появятся органы с этикетками: французские, немецкие, английские, итальянские и другие.

Бог с нами, с чеченцами, мы в жалости не нуждаемся. Европейцам, по-моему, пора подумать о своих органах!». Ведь чеченцев может и не хватит надолго. Очередь за вами, европейцы!

Умар Ханбиев
Министр здравоохранения ЧРИ.
10.03.2003

В Москве полицейские, прибывшие по вызову, украли у пенсионерки 60 тыс. рублей, отложенные на черный день 

рубрика: Разное

В столице задержаны двое полицейских, которые, прибыв на вызов, похитили у пожилой москвички 60 тыс. рублей. Зафиксировать преступление помогла камера видеонаблюдения в квартире женщины.

 

По данным следствия, 23 октября 2017 года двое полицейских 1985 и 1986 годов рождения «прибыли по вызову в квартиру жилого дома по улице Профсоюзной в городе Москве». В доме проживала пенсионерка 1934 года рождения.

 

Вместо оказания помощи по делу о мошенничестве, полицейские решили своровать у пенсионерки 60 тыс. рублей, которые та откладывала на черный день. После воровства полицейские поспешно скрылись из квартиры. Однако к их несчастью в квартире оказалась установлена видеокамера.

 

Гнусное преступление зафиксировала камера видеонаблюдения.

В столице задержаны двое полицейских, которые, прибыв на вызов, похитили у пожилой москвички 60 тыс. рублей. Зафиксировать преступление помогла камера видеонаблюдения в квартире женщины.

По данным следствия, 23 октября 2017 года двое полицейских 1985 и 1986 годов рождения «прибыли по вызову в квартиру жилого дома по улице Профсоюзной в городе Москве». В доме проживала пенсионерка 1934 года рождения.

Вместо оказания помощи по делу о мошенничестве, полицейские решили своровать у пенсионерки 60 тыс. рублей, которые та откладывала на черный день. После воровства полицейские поспешно скрылись из квартиры. Однако к их несчастью в квартире оказалась установлена видеокамера.33 (1).jpg

«Установить обстоятельства совершенного сотрудниками преступления помогла запись с видеокамеры, установленной родственниками (потерпевшей) в квартире», — отмечается в пресс-релизе МВД.

В опубликованной в СМИ записи инцидента можно наблюдать, что полицейские не только совершили подлое преступление, пока пенсионерка была занята поиском паспорта, но и были откровенно грубы с пожилой женщиной. Ее называли на ты и намекали на беспорядок в доме. Один из полицейских начал светить в лицо женщины фонарем, спрашивая о том, не придет ли к ней сестра. Получив отрицательный ответ, тот убрал фонарь.

Известно, что полицейские являются сотрудниками отдельной роты патрульно-постовой службы ОМВД России по району Коньково. Им вменяются ч. 2 ст.158 (кража) и ч. 1 ст. 286 (превышение должностных полномочий) УК РФ. В пресс-релизе МВД также упоминается, что задержанные носят звания лейтенанта и старшего сержанта.

Официальный представитель МВД РФ Ирина Волк сообщила, что двое полицейских будут уволены из МВД, а их руководителей привлекут к строгой дисциплинарной ответственности.

 

 

Взято с https://crimerussia.com

Ein Comic über die Tschetschenienkrie

рубрика: Разное
foto: privat Igort in Sankt Petersburg.

Das vergessene Sterben im Kaukasus: Ein Comic über die Tschetschenienkriege: Der italienische Autor Igort über die Darstellung des Unmenschlichen in Graphic Novels und den Wert des Lebens in Russland

Foto: Reprodukt Verlag

INTERVIEW | LISA STADLER,  5. Oktober 2013, 11:00

Der italienische Autor Igort über die Darstellung des Unmenschlichen in Graphic Novels und den Wert des Lebens in Russland

In seinen Graphic Novels beschreibt Igor Tuveri (mit Künstlernamen Igort) unter anderem politische Systeme, Kriege und deren Folgen für einzelne Personen. Igorts aktuelles Buch “Berichte aus Russland. Der vergessene Krieg im Kaukasus” beschäftigt sich mit den Gräueln der Tschetschenienkriege. Für die Recherche bereiste der Autor die ehemalige Sowjetunion und interviewte Augenzeugen sowie Insider. Darunter befinden sich auch Bekannte der kremlkritischen Journalistin Anna Politkowskaja, die hauptsächlich über die Tschetschenienkriege berichtete und am 7. Oktober 2006 ermordet wurde. derStandard.at sprach mit ihm über sein Werk.

Standard.atEs ist nun sieben Jahre her, dass Anna Politkowskaja ermordet wurde. Wie denken Sie über die heutige politische Situation in Russland?

Igort: Ich bin weder Politologe noch Journalist, ich bin ein Geschichtenerzähler. Ein Autor, der Graphic Novels produziert. Was heute passiert, ist sehr traurig. Und dabei spreche ich noch gar nicht über die Khimki-Aktivisten, die getötet werden oder so lange verprügelt werden, bis sie im Rollstuhl sitzen. Ich spreche auch nicht über Pussy Riot, Nawalny oder darüber, dass Russland das syrische Regime unterstützt. Das ist nur die Spitze des Eisbergs.

derStandard.at: Warum wählten Sie gerade dieses Thema?

Igort: Ich habe rund zwei Jahre in der Sowjetunion gelebt und bin dort herumgereist. Das war eine harte Erfahrung, aber ich war immer noch der Privilegierte, der Glückliche, der ausdem Westen kam. Ich konnte dort beobachten, dass der Begriff Freiheit in der Sowjetunion einem ganz anderen Konzept entspringt und ganz anders wahrgenommen wird. Und das Leben dort hat fast keinen Wert. Es war für mich ein Schock, das zu erkennen, das brachte mich auch dazu, darüber zu schreiben.

derStandard.atWie wird das Format des Graphic Novelvon den Lesern und Leserinnen wahrgenommen, vor allem bei einem so ernsten Thema?

Igort: Ich denke, dass es heutzutage wichtig ist, eine eigene, echte Sprache zu finden um über die echten Probleme zu sprechen. Ich habe mich mittlerweile damit abgefunden, dass es Vorurteile gegenüber dem Format des Comics gibt, viele Menschen denken immer noch, dass das für Kinder ist. Mich kümmert das nicht mehr, ganz im Gegenteil: Mich interessiert diese Wahrnehmung sogar. Und zwar insoferne, dass das Format Comic die Aufmerksamkeit der Leser und Leserinnen auf meine “echten Geschichten” zieht. In manchen Ländern ist es anders, in Frankreich zum Beispiel werden ernste Comics in der Schule gelesen.

derStandard.atWie ist Ihre Herangehensweise an die Darstellung der Geschichte von Tschetschenien?

Igort: Bei meinen Reisen musste ich sehr viele brutale Dinge und auch grobe Menschenrechtsverletzungen mitansehen oder davon hören. Geschichte ist für mich nicht das Märchen von ein paar Helden, in meiner Vision ist Geschichte etwas, das sich massiv in jedermanns Leben widerspiegelt. Ich möchte die einfache Geschichte von einem einfachen Menschen erzählen, so wie ich einer bin. Ich möchte den Alltag schildern.

derStandard.atHaben Sie Angst, über Anna Politkowsjaka und Menschenrechtsverletzungen in Tschetschenien so explizit zu schreiben?

Igort: Als ich die Personen aus dem engeren Kreis von Anna Politkowskaja kennenlernte sah ich vor allem eines: Den Willen, sich nicht den “offiziellen Versionen” über “Fakten” eines Regimes zu beugen. Angst ist in so einer Situation nur menschlich, aber die Empörung über Geschichtsfälschung ist stärker als die Angst. Deshalb möchte man die wahren Erlebnisse der Opfer und Zeugen verbreiten. Ich denke, dass jeder es verdient Geschichten über ganz normale Menschen zu erfahren, Geschichten, die wir uns gar nicht vorstellen könnten. (Lisa Stadler, derStandard.at, 5.10.2013)

Igort, mit bürgerlichem Namen Igor Tuveri, ist ein italienischer Comiczeichner. Er thematisiert in seinem aktuellen Buch “Berichte aus Russland” auch die Bemühungen der ermordeten JournalistinAnna Politkowskaja, auf die Menschenrechtsverletzungen in Tschetschenien aufmerksam zu machen. Politkowskaja veröffentlichte in der russischen Tageszeitung Nowaja Gaseta zahlreiche Artikel über die Tschetschenienkriege. Zudem schrieb sie mehrere Bücher zum Thema. Ihr Todestag jährt sich am Montag zum siebenten Mal.

Weiterführende Artikel:
Auszug aus dem Graphic Novel “Berichte aus Russland” von Igort (Achtung, enthält gewalttätige Szenen)
Der Tschetschenienkonflikt: Die wichtigsten Ereignisse im Überblick
Verlosung des Buchs “Berichte aus Russland”

 

Der vergessene Krieg im Kaukasus

ANSICHTSSACHE | LISA STADLER, 5. Oktober 2013, 11:00

Der italienische Autor Igor Tuveri (Künstlername Igort) schildert in seiner aktuellen Graphic Novel “Berichte aus Russland. Der vergessene Krieg im Kaukasus” Menschenrechtsverletzungen während der Tschetschenienkriege. Darin thematisiert er unter anderem die Bemühungen der Journalistin Anna Politkowskaja, eben diese Brutalitäten aufzuzeigen.

Politkowskaja wurde am 7. Oktober 2006 in Moskau ermordet, der Prozess wurde vor kurzem neu aufgerollt. Über die potenziellen Auftraggeber im Hintergrund ist weiterhin nichts bekannt. Igorts Schilderungen basieren auf Recherche in der ehemaligen Sowjetunion und Gesprächen mit Zeitzeugen, sie sind demnach nicht alle historisch gesicherte Fakten.

Der Verlag Reprodukt stellte derStandard.at freundlicherweise die Rechte für diese Veröffentlichung der ersten beiden Kapitel des Buches zur Verfügung.

Hinweis: Die Zeichnungen zeigen explizite Gewalthandlungen und können verstörend wirken.

Hintergrundinformationen:

– Im Interview mit derStandard.at erläutert der Autor Igort sein Werk. 
– Lesen Sie hier über die Chronologie des langwährenden Konflikts in der russischen Teilrepublik.

– Verlosung des Buchs von Igort.
(Lisa Stadler, derStandard.at, 5.10.2013)

Konfliktregion Tschetschenien

INFOGRAFIK | LISA STADLER, 5. Oktober 2013, 11:00

Eine Chronologie der Konflikte in der russischen Teilrepublik

Jahre nachdem der zweite Krieg offiziell beendet wurde, ist Tschetschenien immer noch von den Folgen derKonflikte betroffen und Gewalt an der Tagesordnung. (Lisa Stadler, derStandard.at, 5.10.2013)

Als Quellen für die Erstellung der Chronologie dienten unter anderem folgende Bücher: “Der Krieg im Schatten. Rußland und Tschetschenien”, herausgegeben von Florian Hassel, erschienen im Suhrkamp Verlag; “Tschetschenien” von Anna Politkowskaja, erschienen im Fischer Verlag; “Russland nach Anna Politkowskaja” von Garri Kasparow, erschienen im Passagen Verlag.

Weiterführende Artikel:
Auszug aus dem Graphic Novel “Berichte aus Russland” von Igort (Achtung, enthält gewalttätige Szenen)
Interview mit dem Autor Igort

http://derstandard.at/1379291119510/Konfliktregion-Tschetschenien

 

foto: igort, verlag reprodukt
foto: igort, verlag reprodukt
Ads not by this site
foto: igort, verlag reprodukt
foto: igort, verlag reprodukt
foto: igort, verlag reprodukt
Ads not by this site
foto: igort, verlag reprodukt
foto: igort, verlag reprodukt
foto: igort, verlag reprodukt
Ads not by this site
foto: igort, verlag reprodukt
foto: igort, verlag reprodukt
foto: igort, verlag reprodukt
Ads not by this site
foto: igort, verlag reprodukt
foto: igort, verlag reprodukt
foto: igort, verlag reprodukt
Ads not by this site
foto: igort, verlag reprodukt
foto: igort, verlag reprodukt
foto: igort, verlag reprodukt
foto: igort, verlag reprodukt
foto: igort, verlag reprodukt
foto: igort, verlag reprodukt
foto: igort, verlag reprodukt
foto: igort, verlag reprodukt
foto: igort, verlag reprodukt
https://globalalliance2018.wordpress.com

Чечня. Забытый геноцид

рубрика: Разное

Бесчестье Европы. Нет других слов, чтобы назвать то, что происходит сегодня, каждый день и час в Чечне. Европа? С этой точки зрения история находится в полном согласии с географией: эта маленькая мятежная кавказская страна принадлежит Европе.

За ней начинается Азия. Ориентиры республики находятся в Европе. Знаменитый Александр Дюма (Alexandre Dumas), посетивший Чечню, назвал чеченцев «кавказскими французами». Завоеванная, но так никогда и не покоренная, разрушенная Чечня доказывает сегодня свою приверженность к политической культуре континента. Ценности, которые она отстаивает — это наши ценности.

Стыд? На протяжении последних лет чеченские боевики, или лица, подозреваемые в причастности к бандформированиям, систематически подвергаются пыткам электрошоком, их бесконечно избивают и часто до смерти. Нередко русские солдаты четвертуют своих жертв. Когда их охватывает сострадание, они готовы ограничиться отрубленными пальцами и отрезанными ушами. Деревни, в которых предположительно скрываются боевики, изолируются российской армией, а их население подвергается избиению и пыткам. Около 20 000 человек исчезли с начала второй кампании, из них тысячи детей. Общее число потерь с начала конфликта колеблется в диапазоне от 50 000 до 100 000. Поскольку до войны в республике проживало всего 900 000 чеченцев, то число жертв сравнимо в процентном отношении с потерями, которые понесла Франция в Первую Мировую войну.

Чеченцы — не просто жертвы, они организовали сопротивление. Их цель — проста: заставить российскую армию покинуть их территорию. Но, чтобы достичь этой цели, они ограничиваются операциями против солдат. Правительство Путина называет их «террористами». Но европейцы и особенно президент Джордж Буш (George Bush), который заострил внимание на этом вопросе, отказываются называть чеченцев террористами. Этот небольшой народ, говорят они, борется за свободу. Руководство сепаратистов отказалось от ведения операций вне страны. Власть в лице президента Масхадова была избрана демократическим путем. Когда чеченцы получили возможность голосовать свободно, то 90% из них высказалось за объявление независимости. Сепаратисты требуют начала переговорного процесса, но российское правительство отказывает им. Отказ порождает риск исламизма. Ибо чеченцы в большинстве своем являются адептами суфизма, мистического и мирного течения в исламе.

В Чечне действуют отряды исламистов, «ваххабиты». Согласившись на их присутствие, президент Масхадов держит дистанцию и отвергает военную помощь со стороны мусульманских стран. Именно в этой связи бьет в глаза вся абсурдность ведущейся войны. Чечня всегда была главной темой для русских националистов. Но Путин, придя к власти, на самом деле больше не нуждается в этом жупеле для укрепления своих позиций.

Если бы он начал переговоры, то российское общественное мнение, вероятно, поддержало бы его. Российская Федерация, численность населения которой составляет 144 миллиона жителей, не нуждается в том, чтобы держать под пятой чеченскую колонию. Маловероятно, что начало прогрессивного процесса выхода из состава РФ создало бы прецедент, послужило бы примером для других субъектов федерации, поскольку в республике создалось особое положение.

Если отказаться от отживших свой век концепций реальной политики, то Европейскому Союзу с Францией во главе будет по силам оказать давление на правительство Путина. Это нужно сделать, вместо того, чтобы мириться с ужасами, происходящими в Чечне. Если события и дальше будут развиваться в этом ключе, то чеченский народ будет обречен на медленную и мучительную смерть. Остается только один выход: начать бить тревогу, разбудить общественное мнение. Таково назначение этого досье, собранного Жаном-Батистом Ноде (Jean-Baptiste Naudet)

и фотографом Стенли Грином (Stanley Greene). Смелые интеллектуалы и художники объединились ради этой цели, и наша редакция желает усилить и расширить работу в этом направлении. Мы желаем, чтобы мир вновь установился во всех пределах Европы.

Чечня в цифрах

Площадь: 16600 квадратных километров (в два раза превышает площадь Корсики).

Число российских солдат на территории Чечни: 80 000 человек (один солдат на десять жителей).

Население: на сегодня, 750 000 человек и 150 000 перемещенных в Ингушетии, 13 000 в других республиках Северного Кавказа.

Жертвы: более 100 000 погибших по оценкам чеченской стороны; около 50 000 по независимым оценкам.

Итог «зачисток»: по меньшей мере, 2 000 пропавших без вести и 12000 погибших с начала этих операций в октябре 1999 года, по данным российской правозащитной организации «Мемориал».

Потери российской стороны: официально, 6000 погибших (3 500 солдат министерства обороны и 2500 служащих Министерства внутренних дел) по официальным данным; в два или три раза больше, по данным Комитета солдатских матерей.

Чтобы оказать содействие, обращаться

— в Комитет по Чечне, дом 21 «б», улица Вольтер 75011, Париж; tchetchenieparis.free.fr.

— Манифестации каждый понедельник с 18 до 20 часов перед зданием российского посольства в Париже.

Дополнительная информация:

Отчет Международной федерации Лиг по правам человека (Fidh), март 2002 года.

(www.fidh.org). Отчет организаций Международная Амнистия

(www.amnesty.asso.fr), Медицина без Границ (www.paris.msf.org) и Врачи Мира (www.medecinsdumonde.org).

Специальный корреспондент «Nouvel Observateur»Жан-Батист Ноде (Jean-Baptiste Naudet)

Смерть Осопа

Янита, 45 лет, чеченская беженка в Ингушетии

«Это было 22 августа 2001 года. Осоп, мой старший сын, хотел отправиться в Грозный, где мы прописаны. Он хотел получить новый паспорт (российский). Когда в октябре 1999 года началась вторая война, мы жили в Грозном. Наш дом был разрушен бомбардировками, и мы бежали в Социн-Юрт, родную деревню моего мужа [В 20 километрах от Грозного, в Социн-Юрте проживает около 12000 человек]. Я не хотела, чтобы Осоп ехал один. Поэтому с ним отправился его друг Асламбек, которому было 25 лет. Мой сын сел за руль наших «Жигулей».

Возвращаясь в Социн-Юрт, на выезде из Грозного, около 16 часов, они услышали выстрелы у себя за спиной. Стреляли из кустов на обочине дороги. Осоп был ранен. Пуля прошла ему через шею. Русские солдаты устремились к машине. Они вытащили моего сына наружу и стали бить его. Его друг, Асламбек умолял пощадить его. Он даже целовал им ноги, чтобы они позволили перевязать рану моего сына. Но вместо того, чтобы слушать Асламбека, военные насмехались над ним. И они били, били моего сына. И не могли остановиться. Они были пьяны. Когда мой сын умер, солдаты положили его труп в «Жигули» и взорвали машину.

Осоп был милым и послушным мальчиком. Он никогда не участвовал в боях. Он выращивал помидоры, огурцы. Он подрабатывал, помогая соседям. Он заботился о своих родителях. Он нас любил. Четыре года назад он женился. Его дочке три года. Ему было 23. В тот день была годовщина его свадьбы. Он обещал своей жене, что привезет ей духи из Грозного.

Русские угрожали Асламбеку, что убьют его, если он проговорится. Когда была найдена машина с телом моего сына, милиция начала расследование. Асламбек дал свидетельские показания. Через месяц военные в масках ворвались к нему около 5 утра. Никто его больше не видел. Следователь сказал нам, что виновные принадлежали к одной из частей ГРУ [служба военной разведки]. Он сказал нам, что если мы будем настаивать на продолжении следствия, то ГРУ расправится со всей нашей семьей. Поэтому мой муж попросил закрыть дело. Мне страшно. Я боюсь за своего мужа. Я боюсь за своего сына Саламбека, он один у меня остался. Мы бежали в этот лагерь в Ингушетию. Я не хочу, чтобы Вы писали мою фамилию. В противном случае они придут сюда ночью, я точно знаю, они отнимут у меня последнего сына, они убьют его».

«Зачистка» в Цоцан-Юрте

Янита

«В марте месяце вся семья поехала в Цоца н-Юрт, чтобы посетить могилу Осопа. На следующий день после нашего прибытия, в 6 часов утра русские танки окружили деревню. Началась новая зачистка. То, что я видела, напомнило мне советские пропагандистские фильмы о нацистах, фашисты входили в дома и крушили все. Было 9 часов утра. Полсотни солдат приехали на грузовике и двух бронетранспортерах. Они ворвались в наш дом. Только двое или трое были в масках, они были одеты в камуфляжную форму без опознавательных знаков. Они не сказали нам «здравствуйте». Они не представились. Они только спросили: «Где ваши мужчины?». И они забрали моего мужа и моего последнего сына, семнадцатилетнего Саламбека. Они украли все, что осталось. Хотя красть было почти нечего, в нашей деревне было уже больше 30 зачисток. Чайные ложки, кое-что из посуды, сахар, одеяла, детскую одежду. Эти солдаты умирали от голода. Их офицеры торгуют на рынках. От них разило водкой. Их шатало. Хуже всего, они забрали фотоальбом, последнее, что осталось у меня от Осопа. Это причинило мне невыносимую боль. Я стала умолять их вернуть альбом. Они мне ответили такими словами, каких я за всю мою жизнь не слыхала. Мой муж предложил им выкупить альбом за 2000 рублей [67 евро]. Солдаты отказались. Наши страдания забавляли их. Все мужское население деревни было арестовано. Женщины обезумели. Они бегали повсюду. Солдаты загнали нас во дворы домов. Когда мой сын Саламбек вернулся, он больше не мог стоять на ногах. Те, кто еще мог идти, помогали другим. Они были все в крови».

Саламбек у «врачей»

Саламбек, 17 лет, сын Яниты, чеченский беженец в Ингушетии

«Около 10 часов утра они вытолкали нас из дома ударами прикладов, меня и моего отца. Они посадили нас в кузов грузовика «Урал», заставили встать на колени, руки на затылке, а головы опустить. Они били нас ногами. А тот, кто пошевелится, получал удар прикладом. Они вывезли нас за пределы деревни, на расстояние двух или трех километров, и высадили возле заброшенной тракторной мастерской. В грузовике меня стало тошнить. Это сильно позабавило русских солдат. Они издевались надо мной. Когда мы прибыли на тракторную стоянку, солдаты стали кричать: «Врачи! Врачи! Одному здесь нужна помощь врача!». Другие солдаты пришли за мной. Это была игра. Они разбились на разные группы. Были там «таможенники», «палачи», «врачи» и т.д. Как в большой игре. Так я попал в руки «врачей».

Они заставили меня лечь, вытянувшись на земле. Они били меня ногами по спине. Они орали: «Вставай! Вставай! Руки вверх!». Когда я попытался привстать, они заставили меня расставить ноги и сбили меня двумя ударами. Они сказали: «Ты не держишься на ногах! Вставай!». Затем они заставили меня сидеть несколько часов на цыпочках. Они отвели нас в помещение, там нас сидело около 200 человек. Они взяли Хусейна. Этот 25-летний чеченец жил в Ростове-на-Дону, он приехал повидать свою семью, что жила неподалеку от нас. У него была хорошая одежда, а на куртке был нагрудный карман. Они сказали ему: «В этот карман можно положить мобильник, чтобы разговаривать с Хаттабом [полевой командир, саудовский исламист-доброволец, который сражался на стороне чеченцев]». Они сказали ему: «Сейчас мы дадим тебе поговорить с Хаттабом». Они прикрепили к его ушам электроды. И один солдат в маске повернул ручку генератора. Хусейн закричал. Потом он потерял сознание. В это время мы стояли спиной к стене, расставив ноги, подняв руки вверх. Один солдат шел позади нас, другой считал: «Один, два, три». Первый солдат бил каждого третьего из нас прикладом. Человек падал на землю. Потом все начиналось сначала. Это также была игра, она продолжалась до тех пор, пока каждый не получал удар. Это их очень веселило. Они кричали: «Басаев! [имя Шамиля Басаева, знаменитого чеченского полевого командира]. Басаев, выйди из строя!». Они вызвали Майербека, старика из деревни, он был глуховат. Он не расслышал. Тогда они вывели его во двор и били его тракторным лемехом. Они проломили ему череп. Они оскорбляли нас. Они говорили, что мы «лижем задницу ваххабитам». Они говорили, что нас трахают ваххабиты. Регулярно приходили солдаты, чтобы забрать одного из нас. Потом раздавались ужасные крики и плач. Они пытали людей электрошоком. У других солдат были собаки. У некоторых из нас были искусаны все ноги. Когда я вышел оттуда, я с трудом мог идти. Все тело у меня было покрыто синяками».

«Если хочешь снова увидеть своих детей┘»

Малика, 25 лет, мать троих детей, чеченская беженка в Ингушетии

«30 декабря рано утром, российские солдаты в масках ворвались в мой дом в Социн-Юрте. Мой муж уже был здесь, в Ингушетии. Солдаты связались по рации со своим начальством, чтобы сказать ему, что нет никого кроме женщины и детей. Солдаты получили приказ забрать меня. Они взяли все, что смогли унести. То, что осталось, они разбили. После этого русские заставили всю деревню подписать бумагу, о том, что все похищенное было новогодними подарками, что мы для них приготовили. Мои дети остались дома одни, их сторожили солдаты с собаками. Дети были в ужасе. Они кричали. Самого младшего я еще кормила грудью. Когда я отказалась оставить детей одних, они дали мне прикладом по спине. Они посадили меня в полноприводный «КАЗ». Там был усатый полковник, без маски, но он не представился. Они отвели меня в мастерскую по ремонту тракторов. Я целый день просидела взаперти в кабине машины во дворе мастерской. Они отказались даже дать мне воды. Мужчины содержались в здании. Я видела, как приехали БТРы. Танки и грузовики были без номеров. На одном из танков, вместо номера части, была надпись, сделанная белой краской: «Чечня — это наш рай».

В мастерской все русские были в масках, кроме полковника. Русские выгнали из бронетранспортеров мужчин из деревни, бросили их на землю и били прикладами. Они вывели из здания человека. Это был Шейк Ахмед, юноша из деревни, я его знала. Они на пинках погнали его к БТРу. Они заставили его положить руки на броню. Они отрезали ему три пальца и уши солдатским ножом. Он кричал. Затем они его куда-то отвели. Я не знаю, что с ним стало. Вечером, их командир, усатый полковник сел в машину. Он спросил меня, где живут боевики. «Говори, если хочешь увидеть своих детей. Если не скажешь, то тебя отвезут в Чернокозово [следственный изолятор на севере Чечни]. Я подумала о своих детях, о своем доме, о голодном младшем ребенке.

На следующий день, 31 января приехали солдаты на легком грузовике. В нем было 23 трупа. Тела 8 мужчин из деревни, которых я знала только внешне, лежали на земле. 15 других тел были свалены в беспорядке. Они приказали мне выйти из машины. Они хотели, чтобы я опознала трупы. Некоторые были застрелены, другим перерезали горло. Когда я сказала, что никого не знаю, тогда они принесли топор и стали отрубать руки и уши у тел, чтобы посмотреть на мою реакцию. Потом они отвели меня в пустое строение, заброшенное стойло. Они сказали, что у меня мозолистые руки, потому что я носила оружие, сказали, что я участвовала в боях. Я сказала им, что работаю только в своем огороде. Они заставили меня положить руки на стол и били дубинкой по пальцам. Затем меня вновь отвели в грузовик. Усатый командир залез в кабину и сказал мне: «Последний раз спрашиваю, или ты заговоришь, или отправим тебя в Чернокозово на броневике. Тебе повезет, если ты доедешь туда живой. Говори, если хочешь увидеть своих детей». Я уверяла его, что ничего не знаю. Наконец, они отпустили меня. На следующий день я взяла ребенка и уехала в Ингушетию».

«В полночь они взорвали троих мужчин»

Янита

«После «новогодней» зачистки в Социн-Юрте, 15 мужчин, которых отвели в фильтрационный пункт, в тракторную мастерскую, исчезли. Среди них был Идрис, мой племянник, 21 год. Три недели спустя мы приехали туда, чтобы помочь моей сестре найти его. Некоторые из пропавших вернулись. Они рассказали, что их отвели в фильтрационный пункт в поле, накануне нового года. За мастерской был холм, рощица и поле. Они рассказали, как троих мужчин обвязали взрывчаткой. Приближалась полночь, когда солдаты установили часы с обратным отсчетом. В 12 часов ночи они живьем взорвали трех человек. Мы нашли куски человеческого мяса на опушке леса и на деревьях. Кусок за куском, неузнаваемые останки. То, что осталось на земле, пожрали псы. Мы опознали тела по одежде. Это были три молодых человека из деревни, которые исчезли во время декабрьской зачистки. Там был Алхазур, 25-ти лет, из семьи моего мужа и Шейк Ахмед, 27 лет, наш сосед. [Это был тот самый Шейк Ахмед, которому солдаты отрубили пальцы и уши в ремонтной мастерской]. Когда растаял снег, мы нашли 5 частично обожженных тел. Видимо их пытали. У них были отрезаны уши и другие части тела. Среди этих тел мы смогли опознать тело моего племянника Идриса».

[Патрик Тайлер (Patrick Tyler), журналист «New York Times», побывавший в деревне Социн-Юрт, видел в деревенской мечети, превращенной в морг, останки этих взорванных людей («New York Times» от 25 января 2002 года)].

«Они умоляли русских┘»

Магомед, 39 лет, водитель автобуса в Социн-Юрте

«Во время октябрьской «зачистки», 13 октября, если быть точным, русские солдаты взяли 60-летнего Аюпа, старшего брата моего кузена. Они отвели его в лесок за нашим домом. Они начали бить его молотком по почкам, по лицу, по голове. Он был полностью изуродован. Моя жена, жена моего двоюродного брата и другие деревенские женщины хотели вмешаться. Они рыдали. Они умоляли русских. Они говорили, что он стар и болен. Жена кузена больше не может ходить. Ей 36 лет, у нее шестеро детей. Она до сих пор находится в больнице, здесь, в Назрани. Затем один солдат открыл огонь. Пуля попала моей жене в спину, задела почку. Ее прооперировали. Сегодня она может ходить. Я не подал жалобу. В Чечне это слишком опасно. Мой племянник Хусейн, исчез на контрольно-пропускном пункте. Ему было 22 года. Его брат Хасейн, который был следователем в МВД, обратился в ФСБ [бывшее КГБ], чтобы вызволить его. Но его нашли в его машине в Грозном, убитым двумя выстрелами в затылок. Я не подал жалобу. Но они за него заплатили».

«Они приставили ей пистолет к виску»

Апти Шагизиев, чеченский депутат в Социн-Юрте

В 1997 году я был избран депутатом от Социн-Юрта, на выборах, признанных Москвой и Организацией по Безопасности и Сотрудничеству в Европе (ОБСЕ). Русские хотели меня арестовать. Я был вынужден скрываться. После декабрьской зачистки люди взбунтовались. Они организовали манифестации, блокировали дороги. Я был одним из организаторов этих митингов. Зачистка 25 — 30 марта дала нам понять, что то, что произошло в декабре, было простой прогулкой. В марте они арестовали всех мужчин. Они пытали их электрошоком. С начала второй войны, это была 34 операция по «прочесыванию» в нашей деревне. Сценарий был прежним: деревню окружают, все дома перерывают, всех мужчин арестовывают, каждый раз действуют со все большей жестокостью. К счастью и во время зачистки можно вывести людей из деревни, заплатив 500 рублей. Все по одной цене. Мы выкупаем тела убитых. Чтобы вытащить того, кто попал в фильтрационный пункт, чтобы его не отправили дальше, нужно также заплатить 500 рублей. По моим данным, итог второй кампании в Социн-Юрте — 80 погибших и 40 пропавших без вести. 12 апреля 2002 года, когда я был в Грозном, люди в масках, вооруженные пистолетами с глушителями, ворвались вечером в мой дом в Социн-Юрте. Они стреляли в кровать, на которой я обычно сплю. Они стреляли и приставляли пистолет жене к виску, чтобы напугать ее. Потом они дали очередь по стенам, по коврам. Они сказали моей жене, что они из Комендатуры [штаб-квартиры]». [В марте 2002 года, жители Социн-Юрта обратились «к мировому сообществу, чтобы оно вмешалось и помогло им выжить, поскольку против народа совершается геноцид». Письмо можно прочитать на сайте http://tchetchenieparis.free.fr/text/Tsotsin-Yurt-17-3-02.htm].

«Мы сильнее духом»

Асламбек, 30 лет, чеченский боевик

Он гигантского роста. Он ранен. Пуля разорвала ему щеку. Рана была зашита наспех. Другой боец помогает ему наложить марлевую повязку, пропитанную антибиотиками. Они выглядят физически и психологически измученными: «Так, царапина. Рикошет. В больницу идти нельзя, это слишком опасно. Там могут арестовать. Я принадлежу к разведывательной группе, находящейся в горах. Бой был десять дней назад. Нас было всего девять, когда мы наткнулись на русскую разведгруппу. Это были парашютисты. Их было намного больше, может быть, около ста человек. Они опасались передвигаться по лесу. Перестрелка длилась два часа. Мы понесли тяжелые потери: два шахида [погибшие как мученики] и четверо раненых, из них два тяжелых. Но мы продолжали отстреливаться. Только Аллах мог нас спасти. В принципе, все мы должны были погибнуть. Но русские подумали, что нас больше, и отступили. Мы работаем так: отслеживаем их перемещения. Затем осуществляем молниеносные атаки. Потом отходим. Иногда мы закладываем радиоуправляемые мины. Иногда мы устраиваем засады, если местность позволяет. В среднем, наша бригада старается совершить две атаки в неделю. Русские не атакуют нас. Они отыгрываются на мирных гражданах во время «зачисток». Они посылают разведчиков не для того, чтобы атаковать нас, но, напротив, чтобы избежать боя.

Моральный дух русских в Чечне очень низок. Они не понимают, зачем они здесь. И они остаются русскими, людьми, которые продают все. Мы покупаем у них оружие. Это очень дешево. У них каждая копейка на счету, потому что солдаты умирают с голода. Вот почему они крадут, продают. Я почти испытываю к ним жалость. Но я борюсь с этой жалостью, потому что они должны убраться с нашей земли. Призывников мы отпускаем, мы убиваем контрактников. В реальности, когда мы берем пленных, то обращаемся с ними нормально. Но если мы не можем обеспечить им нормальных условий жизни, то убиваем их или даем им возможность покончить с собой. Я сражаюсь, потому что русские обращаются с чеченцами, как с людьми второго сорта. В России жизнь собаки ценится дороже, чем жизнь чеченца. Они считают, что Чечня — субъект Российской Федерации, что Чечня — слуга России. Но Чечня служит одному Аллаху. Если кто-то придет сюда с миром, как Вы, то его примут с миром, как гостя. Но если кто-то придет с оружием, то его встретят с оружием в руках. Нас не так много, но мы сильнее. Наш дух сильнее.

С начала второй войны, русские хотели заставить нас подчиниться, показав свою жестокость. Но мы знаем их: они проявляют жестокость только к слабым, безоружным людям. Это правда, нам многого не хватает. Мы испытываем недостаток в оружии, в живой силе, особенно по сравнению с русскими. Население все больше страдает от «зачисток». Но, несмотря ни на что, оно каждый день помогает нам. После «зачисток», после «пыток» к нам приходят добровольцы. Лучше бы они пришли раньше. Мы по-прежнему остаемся в горах. Я не был в своей деревне уже два года. Я отправил свою жену и детей жить в Казахстан. С тех пор я не видел их.

Я буду биться, пока русские не уйдут из Чечни. Три моих старших брата были убиты в феврале 2000 года во время одной из зачисток. Русские вошли в дом. Они отвели братьев в комнату, раздели их и расстреляли. Вы слышали о Буданове, русском полковнике, который похитил, изнасиловал и задушил чеченскую девушку? Русские признали его невменяемым. Его точно освободят. И тогда мы убьем его. Мы будем убивать всех офицеров, которые будут вести себя также как он. Где бы ни был совершен геноцид, виновные должны быть наказаны. Раз Россия не судит их, тогда мы будем убивать их. Мы выиграем эту войну. Даже в Кремле об этом знают. Это просто вопрос времени».

«Ад в вагоне для депутата»

Хусейн Исханов, чеченский депутат

«Я был избран в январе 1997, одновременно с президентом [независимой Чечни] Асланом Масхадовым. С начала второй войны, сказать, что наша депутатская неприкосновенность не соблюдалась, значит, ничего не сказать. Два депутата были убиты русскими и двое других пропали без вести. Я был арестован в мае 2000 года и провел 101 день в Ханкале [штаб российской армии в Чечне, недалеко от Грозного] в ужасных условиях. Мы были скопом посажены в вагон, из мебели там был один табурет, прибитый к полу. Все русские из лагеря приходили бить нас, даже повар. Они заставляли нас простаивать на ногах до двух, трех часов ночи. Потом они выдавали нам два матраса на десятерых.

Часто они будили нас среди ночи, и заставляли нас на карачках перетаскивать нашу обувь из одного конца вагона в другой. Одновременно один из нас должен был рассказывать свою биографию. Они требовали, чтобы мы рассказывали им подробности своей частной жизни, особенно то, о чем чеченцы не говорят никогда. Мы не имели права ходить в туалет. Приходилось отправлять нужду прямо перед всеми, в пластиковые бутылки. Нам было почти нечего есть. Мы были истощены. Но они заставляли нас выполнять земляные работы. Иногда они ставили нас на колени в грязь. В конце концов, они меня освободили и заставили подписать бумагу, что мне вернули 1600 долларов, которые были при мне в момент ареста. Конечно же, они их забрали. Виновен человек или нет — их не интересует, их интересуют деньги и оружие, которое они перепродают преступным группировкам в России».

«Повешенный за руку, как окорок»

Мусса, 23 года, из Урус-Мартана

«До войны я был механиком на автобусной станции. Чтобы избежать арестов, я бежал в Ингушетию, когда началась война. Но моя мать осталась в Чечне, в нашем доме в Урус-Мартане. Месяц назад я решил проведать ее. Я не знал, что за два дня до моего приезда в Урус-Мартане была перестрелка. На въезде в город от 30 до 40 вооруженных солдат в масках остановили мое такси. Они связали мне руки за спиной скотчем. Они надели мне на голову черный пластиковый пакет, на три раза обвязав его скотчем вокруг шеи. Я прогрыз пакет зубами, чтобы дышать. Они бросили меня в грузовик Урал. Они отвели меня в какое-то здание. Я ничего не видел. Позже я понял, что нахожусь в бывшей коранической школе Урус-Мартана, я оставался там четыре дня. Я не мог отличить дня от ночи. Русские говорили мне: «Плати, если хочешь жить».

Я был подвешен за одну руку в наручниках, как окорок. Мои ноги не касались земли. Другая рука была связана за спиной, я не мог ей пошевелить. Все это время я ничего не ел и не пил. Они регулярно спускали меня на землю, чтобы истязать, часто электрошоком. Я получал до 15 разрядов за раз. Прежде чем включить ток, они обливали меня водой. Разряд отбрасывал меня к стене. Иногда я терял сознание.

Были и другие пытки. Русские называют это «ласточкой». Это напоминало четвертование. Четверо солдат растягивали меня за руки и за ноги. Еще был «пресс». Они вытягивали меня на земле и клали мне на грудь и на живот нечто очень тяжелое, что давило меня до рвоты. Этой пытке меня подвергали четыре раза. Они били меня по почкам электрическими кабелями. Когда я был повешен за руку, меня использовали в качестве боксерской груши. Но хуже всего было электричество. Каждый раз мне казалось, что мое сердце остановится, что произойдет спазм. Я чувствовал, что сила разряда увеличивалась с каждым разом. Я думаю, что вместе со мной пытали еще одного человека, потому что я слышал стоны. Они заставили меня подписать бумагу, что я боевик. Ритм пыток зависел от их настроения. Большую часть времени они были пьяны. Я говорил себе, что это лучше, чем если бы они тут же убили меня. Я не надеялся выйти оттуда живым. Но моя семья заплатила выкуп: 48 000 рублей [1600 евро]. Они высадили меня на автобусной остановке. Затем они угрожали мне: «Мы все про тебя знаем. Если ты заговоришь, то не мы, а московское ФСБ убьет тебя».

Я не думаю о мести. Главное, чтобы ничего подобного не повторилось. Я хочу найти работу, чтобы возместить деньги, которые люди одолжили моей семье, чтобы выкупить меня. У меня проблемы с памятью и с почками тоже. Я думаю, что сошел с ума. Малейшая неприятность вызывает у меня слезы. Все задевает меня. Пустяк заставляет меня заливаться слезами.

Российские войска: свидетельство солдата

Иссар, 22 года, ингуш, призывавшийся в российскую армию и демобилизовавшийся в декабре 2001 года

После полугода подготовки в Челябинске, нас отправили в Чечню, в Шали. В наш полк большинство попало по призыву, но были и контрактники. Много рецидивистов и ветеранов первой Чеченской кампании [1994 — 1996] или даже Афганской войны. Мы должны были сопровождать на БМП колонны с продовольствием. Мы также блокировали дороги во время «зачисток». Обычно боевики знали о том, что будет зачистка, и солдаты арестовывали только мирное население. Боевики не нападали на нас. Они не атакуют полки, где много новобранцев-призывников. Они нападают на контрактников.

Нас плохо кормили. Супом, который нам продавали, лучше было бы кормить животных, а не людей. Офицеры продавали рацион солдатам. Достаточно было пойти на рынок, чтобы найти там консервы, предназначенные для русских солдат. Чтобы прокормиться, приходилось вести темные делишки. Солдаты, особенно контрактники, грабили. В нашем лагере в палатках — вся мебель была из чеченских домов. Солдаты отправлялись на рынок, где обирали несчастных бабушек-чеченок. Я не пью, но другие попивали водку. Мы должны были получать 810 рублей [27 евро] в день. Но мы не получали ни копейки.

Когда мы отправлялись на задание, нам выдавали двухдневный паек, хотя операция часто продолжалась неделю. Мы умирали с голоду. Тогда мы охотились на коров, убивали одну, чтобы поесть. Российские офицеры обращались с нами, солдатами-ингушами, так, как обычно с кавказцами. Когда им было угодно, они поднимали нас среди ночи, издевались над нами, били нас. Они заставляли нас чистить сортиры, хотя знали, что кавказцы предпочитают браться за любую другую, тяжелую и опасную работу. У нас не было проблем с чеченскими боевиками, зато были с офицерами и с контрактниками «Смотрите, мы прибьем вас всех, черножопых [лиц кавказской национальности]. Мы будем стрелять вам в спину». На мой взгляд, 70% потерь в нашем полку произошли в результате внутренних разборок. Например, один новичок, которого оскорбляли «деды» и издевались над ним, решил отомстить. Во время смены караула он спросил: «Кто идет?». «Дед» назвал свое имя. Новобранец открыл огонь. Только в моей части за восемь месяцев четверо или пятеро погибли в результате сведения счетов. Было немало дезертиров. Около 12 в моей части за 9 месяцев службы. От побега нас удерживал страх попасть на мину или в руки чеченских боевиков. Армия отправляла в Россию тела подорвавшихся на мине или погибших в результате внутренних разборок, и сообщала семьям, что они пали смертью храбрых, в бою с чеченскими террористами».

Стенли Грин родился в Нью-Йорке в 1949 году. Сотрудничал с « Newsweek », « Rolling Stone ». Начал работать в агентстве «VU» в 1991 году, занимается освещением войн. Лауреат премии World Press 1993 года за репортаж о московском путче. Лауреат премии Bayeux 2000 года для военных фотографов. Лауреат премии World Press 2001 года за работу «Забытые жертвы» чеченского конфликта.

Лоран Жоффрен (Laurent Joffrin)
 

 

http://inosmi.ru/untitled/20020624/150243.html

Сегодня очередная годовщина чудовищного преступления российского руководства

рубрика: Разное

Сегодня очередная годовщина чудовищного преступления российского руководства — 29 октября 1999 года, когда обезумевшие от ракетных обстрелов гражданское население Чечни, спасая свои жизни, хлынуло в «гуманитарные коридоры» любезно предоставленные Кремлем, они были расстреляны изо всех видов вооружений.

Предлагаю Вашему вниманию рецензии наших друзей: Надежда Банчик, Елена Маглеванная, Давид Кудыков, написанные на книгу «Преступления века России в Чечне» («Чеченский вопрос — окончательное решение»)

Факты, предостерегающие мир
(отзыв на книгу М. Тарамова «Преступления века России в Чечне»)

Надежда Банчик: Признаюсь, мне было трудно написать краткий отзыв на книгу М. Тарамова «Преступления века России в Чечне» («Чеченский вопрос — окончательное решение»). Потому что я — не посторонняя. Давно знаю ее автора, правда, скорее, заочно, — Майрбек Тарамов бесстрашный защитник своего народа, искренне болеющий и за него, и за Россию, изнывающую под чекистским террором; ведь все мы родом из «Союза нерушимого». Кроме того, я еврейка, и от слов «Окончательное решение» на меня веет пеплом Освенцима и мраком бабьих яров, — а ведь и впрямь события, описанные в книге показаниями очевидцев и жертв, воскрешают в памяти если еще не газовые камеры, то ГУЛАГ. Хотя, чем целенаправленный ракетный выстрел по Роддому гуманнее газовой камеры? Чем целенаправленный, цинично подготовленный обстрел колонн беженцев лучше массовых расстрелов в Бабьих Ярах? Чем выкрикнутые из самой глубины истязаемой души последние слова «Оставьте меня, дайте умереть!» отличаются от последних криков из синагоги, сожженной вместе с запертыми там людьми?

Я самые лучшие свои годы провела в Москве, в аспирантуре, в далекие 80-е. И самое страшное, самое горькое для меня — во что превратилась Москва, некогда любимый город, ставший для меня окном в мир высокой поэзии, театра, каких-то недосягаемых высот подлинной русской интеллигенции… «Возьмемся за руки, друзья, чтоб не пропасть поодиночке», у памятника Пушкину — окуджавский союз для нас был совсем не тем Советским Союзом с его казенной дружбой народов и закостеневшими силуэтами старцев на Мавзолее… Нет, мы не идеализировали окружавшую нас мертвенную пустыню под названием Советский Союз, мы были крохотным оазисом в ней — оазисом светлых мечтаний и теплых человеческих отношений, где национальность каждого использовалась только для взаимооткрытий и взаимооткровений, но никак не для обидных кличек и уж тем более не для какой-то дискриминации. А как мы радовались и гордились 21 августа 1991, когда, казалось, наши грезы материализовались у стен московского Белого дома!

Александр Мень, Дмитрий Холодов, Влад Листьев, Галина Старовойтова, Виктор Попков (благотворитель, правозащитник, ездивший во все «горячие точки» спасать их жителей, — стал одной из первых жертв целенаправленного уничтожения именно благотворителей и правозащитников: застрелен в упор в своей последней поездке в Чечню в апреле 2001, теперь его уже даже не упоминают в списках и перечнях убиенных чекистским режимом); Сергей Юшенков, Юрий Щекочихин, Анна Политковская, Наташа Эстемирова, Станислав Маркелов, Анастасия Бабурова… все они жизнью заплатили за тот, окуджавский союз, за тот ослепительно солнечный августовский день 91-го. За честь русской интеллигенции.

Некоторые из них покинули отечество, ставшее врагом; некоторых страшная гибель настигла далеко от этой страны, которую умом не понять… Еще остаются в живых считанные особи этой человеческой породы, продолжающие сражаться на этом поле неравного боя, рискующие каждым своим мгновением. Противопоставляющие безнаказанному, бесконтрольному, беспредельному разгулу кровавого насилия — свою собственную личность, никем и ничем не защищенную, с обнаженной душой, самоотверженно сострадающей каждому человеку, а не безликой массе. Майрбек Тарамов принадлежит к этой породе. Лишенные «богатырских» черт, безоружные, они идут с открытым забралом против всемогущих, вооруженных до зубов сил зла, в вихре клеветы и ненависти, взвинченной с самого верха. Из того самого Кремля, которым я некогда любовалась.

Страна моей юности превратилась во враждебное мне государство, потому что объявила войну моему сословию — интеллигенции. Взвихренная пустыня объявила войну своему последнему оазису. Вот истинная подоплека вакханалии «окончательного решения чеченского вопроса — демонстративное, эпатажное торжество Бесчестья, захватившего власть!» Я, оказывается, не только еврейка, я еще и немка времен гитлеровской Германии — мне больно и стыдно за мой русский язык, за Пушкина и Окуджаву, за мою Москву, изуродованную воинствующим, издевательским цинизмом новейшей эпохи…

Я, еврейка из Украины, — чеченка и русская одновременно, и это единение во мне всё сильнее с каждым терактом, в котором гибнут без разбору национальностей, сословий, возрастов, — лишь те, кому случайно не повезло оказаться в некий момент в некой точке… Но еще больнее слышать лицемерные соболезнования российским властям — будто не они устроили этот кровавый режим, будто они столь же невинные жертвы, как погибшие и пострадавшие от взрыва! Будто ответственным за судьбы мира неведомо, что во всех крупных терактах, как только осядет пыль от взрывов, проступает кровавый след Лубянки! Будто весь мир не знает, что необходимо сделать для прекращения этой вакханалии убийств и лицемерного фарса на крови!
Книга Майрбека Тарамова пробивает брешь в этой брехне. Кровь стынет в жилах — на что оказались способны мои соотечественники! Ладно, Путин надежно укрывается за кремлевской стеной и за стеной своих несметных богатств… Но обычные русские ребята, посланные заведомо на палаческую «работу» — а ведь многие не гнушаются «зарабатывать» этим немалые деньги! А обычные москвичи, петербуржцы, рязанцы, жители какого-нибудь села, с тупым упорством отворачивающиеся от страшных фактов и внимающие самообману, обрушиваемому на них из телеящиков? Неужели они после всего этого могут спокойно есть, спать, работать?

Нет! Каждый раз всплывают факты, говорящие о том, что те, кто вкусили безнаказанного кровавого разгула в «чеченских командировках», уже не могут вернуться к нормальной жизни. Они несут в себе бациллы насилия, сея их по всей России — дебошами, беспричинными расстрелами мирных людей, вспышками беспочвенной ярости… Вирус грязной войны, занесенный выходцами с Лубянки на Кавказскую землю, возвращается в Россию заражением целых поколений, почти всего народа! Кажется, нынешние российские самодержцы превзошли уже красных кхмеров и неумолимо приближаются к уровню палача всех времен и народов, кровавого Сталина. Кто их остановит? Кто спасет безнадежно больную страну от эпидемии насилия?! Перед глазами встает еще одна историческая картина — 1917 — 1920-й. Террор красный, террор белый — ничем не отличаются друг от друга. Сколько осталось до этого рубежа кровавому российскому поезду, на всех парах несущемуся назад?!

Мир Большой Политики, стражи западной демократии, подсаженные на российские нефтегазовые трубы, неужели вы тешите себя иллюзиями, что вы отгородитесь от все более наглеющего российского беспредела?! От гражданской войны, вновь охватившей Россию и уже не вмещающейся не только в крохотную Чечню, но и во весь Кавказ? Вы думаете откупиться Кавказом от лубянских хищников, потерявших разум от нахлынувшего на них разворованного богатства, превосходящего богатство всех арабских шейхов?! Вы полагаете, что всё это не закончится бессмысленным и беспощадным русским бунтом в эпоху ядерного оружия? Или вы позаимствовали у страусов реакцию на такие события?
Читайте книгу, делайте выводы…

Надежда Банчик,
журналист, правозащитник, США

 

Foto: Iskhanov (Ichkeria.at)

Елена Маглеванная: Я принимала участие в редактировании книги Майрбека Тарамова «Преступления века России в Чечне» — по просьбе автора. Книгу, естественно, прочла от начала до конца. Что могу сказать.

Попытки создать документальную летопись событий двух чеченских войн предпринимались и раньше. Однако в основном они, на мой взгляд, были существенно подпорчены стремлением авторов описать все, так сказать, «объективно и непредвзято», то есть со стороны. На поверку эта мнимая «объективность» оборачивалась уравниванием, лицемерной постановкой на одну доску преступника и жертвы, агрессии российского державного монстра против независимого чеченского государства и священной борьбы самих чеченцев за свою свободу.

В этой книге мне очень понравилось то, что она написана именно чеченцем, не стесняющимся называть вещи своими именами – оккупацию оккупацией, геноцид геноцидом – без всяких реверансов в сторону противника. Да, настрадавшейся от войн чеченской земле, как никакой другой, нужен мир – но мир невозможен, пока наши погибшие не отомщены, пока не названы поименно и осуждены виновники всех этих страшных событий последних лет.

Еще мне очень понравилось, что книга написана не в форме статистических данных – число погибших, масштабы разрушений и пр. – а в форме живых рассказов участников и свидетелей происходящего. Как ни крути, читателя это впечатляет больше. Читать ведь книгу будут такие же простые люди, как и те, что в ней описаны – и значит, им легко будет представить себя на месте участников событий. Представить, что было бы с ними, если бы в их мирную и спокойную жизнь ворвалась война, в одночасье разрушив все и разделив жизнь на две части – до и после. А представив, им будет легче понять чеченцев, взявших в руки оружие, чтобы защитить себя, свой дом и свою семью. Ведь это так просто и естественно – если в твой дом пришел вооруженный враг, который хочет убить тебя и всех, кто тебе дорог, то ты сопротивляешься. И причем тут все сочиненные кремлевскими мудрецами байки о «международном терроризме»?

Правда – книга производит очень сильное впечатление. Когда я редактировала ее, мне, не видевшей войны, снились картины бомбежек и обстрелов. Настолько все ярко и зримо описано в книге, что видишь все как будто наяву.

Спасибо Майрбеку за этот огромный труд. И конечно, всем тем, кто согласился рассказать о пережитом. Представляю, насколько тяжело им было все вспоминать и переживать заново. Но значение этого – огромно. Такие книги нужны, чтобы люди, далекие от войны, заглянули в ее страшную бездну – и ужаснулись. И после этого увидели трагедию маленького народа Чечни немного другими глазами.

Елена Маглеванная, журналистка, правозащитник

 

Давид Кудыков: С огромной радостью я узнал о выходе книги известного правозащитника и прекрасного человека, моего заочного друга Майрбека Тарамова.
Это очень важная и несомненно своевременная книга, рассказывающая правду о реальных событиях в России конца 20 века и начала 21 века. Истину, тщательно скрываемую российской официальной пропагандой и не только откровенной прямой ложью, ложью по умолчанию, информационной блокадой, но и откровенными уголовно-политическими преступлениями.

К ним можно отнести и многочисленные убийства правозащитников и корреспондентов, среди которых и очень громкие, такие, как убийство Пола Хлебникова, Ани Политковской, это одна из причин применение грязной бомбы в Лондоне в 21 веке, нацеленной не столько на Александра Литвиненко, хотя и он имелся в виду. Главная цель этого теракта посеять ужас и заставить замолчать правозащитников, свидетелей и корреспондентов о преступлениях творимых режимом в России и за его пределами. Чтобы знали – достанут везде, если будете портить имидж режима в России.
То, что происходит на Кавказе – это не где-нибудь не в России и не имеет отношение к её будущему. Это касается каждого живущего в этой стране и аукнется неминуемо в её судьбе и её будущем. Это аукнется и для стран запада, делающим вид, что не понимают и не видят, что происходит в России, и жмут с заискивающими улыбками руки преступникам против человечности – ПЕРЕЗАГРУЗКА. Внукам нашим это придётся проглатывать, давиться, и с этим жить в будущем и платить за это.

Помню рассказ Саши Литвиненко. Он был командирован на Кавказ и ему на допрос доставили 17 летнего подростка-чеченца. На вопрос: «Как ты попал в боевики?», Александр получил ответ: «Весь класс до одного с выпускного вечера школы ушёл в горы…». Саша понял, что всем классом в бандиты не уходят, а всем классом идут только на святое дело – защищать родину, своих матерей, братьев и сестёр, близких…
Блестящий публицист, самозабвенный правозащитник Майрбек Тарамов представил читателю блестящий труд. Любое зло, любое преступление боится правды, боится света…

Эта книга, наряду с книгами Владимира Буковского «Московский процесс», книгами Александра Литвиненко, материалами, оставшимися после убийства Ани Политковской и многими другими изданиями, не только свидетельства для будущего суда истории или процесса над преступниками, но и обращение к совести народов…

Президент «Authors and Publicists International Association», писатель, академик Давид Кудыков

 

www.facebook.com/mayrbek.taramov

15 лет назад захватили заложников в Театральном центре на Дубровке

рубрика: Разное
(File: anna_politkovskaya.jpg

Публикуем текст Анны Политковской. Она была там 25 октября

24 октября 2017 г. Никто не был готов к той ситуации, хотя в России шла полнокровная многолетняя война. И шла она так долго, что за это время на той стороне войны выросло целое поколение. Фактически поколение смертников. Эти люди радикально отличались даже от своих отцов, ровесников Шамиля Басаева, захватившего в 1995-м больницу в Буденновске. В 1995-м не только российская власть была переговороспособна — очень много людей по своей собственной инициативе оказались в стихийной роли «народных переговорщиков». Семь лет спустя этот навык практически был утерян. Как воюющими сторонами, так и обществом. Из тех, кто в 2002-м говорил с террористами «Норд-Оста», услышанной ими могла быть только Анна Политковская.

Как вести переговоры со смертниками? Как найти доводы в пользу чужой жизни, чтобы тебя понял тот, кто не видит смысла в жизни собственной?

Решение этой тяжеленной задачи Политковская пыталась нащупать весь день 25 октября 2002-го. День, когда она многократно заходила в Театральный центр на Дубровке, передавая воду и соки заложникам. И — слова террористам. Нужные слова. От них зависели жизни 130 заложников, которые 25 октября еще были живы. Они погибнут через несколько часов, когда рано утром 26-го власть начнет свой «блестящий штурм». Так тогда сказал замминистра МВД РФ Владимир Васильев, нынешний руководитель Дагестана. И пусть он помнит об этих своих словах, особенно — на этой своей должности.

Не было блестящего штурма, потому что власть тогда думала только о смерти террористов. О жизни заложников она не думала. Она изначально признала их «побочными потерями».

Можно ли было их спасти? Да. Если бы у Анны Политковской было бы чуть больше времени. Если бы вместе с Анной было бы чуть больше людей, которые, как и она, «ездили по Хатуням и Ведено», по всей Чечне. Для этих людей Чечня никогда не была «той стороной войны». Они должны были говорить с террористами — но их просто не пустили.

Не было у Театрального центра на Дубровке ни Сергея Адамовича Ковалева, ни Олега Петровича Орлова, добровольно вступивших в ряды буденновских заложников в 1995-м. Не было других, способных найти нужные слова в пользу жизни. И достучаться до тех, кто, как оказалось, все-таки не был готов взорвать заложников. Но и про эту неготовность, дающую надежду переговорам, мы узнали только тогда, когда никакие слова уже не имели значения.

15 лет прошло. Мы не выучили урок «Норд-Оста». Ни тогда, ни потом, когда был Беслан. Нам все-таки стоит вернуться к пройденному материалу.

Именно поэтому мы сегодня публикуем тот, без преувеличения, исторический текст Политковской. Потому что 15 лет назад в этот день она была — там. И вела переговоры с нами.

Елена Милашина. Октябрь 2017

 

ПАМЯТИ «НОРД-ОСТА»

 

Фото: Антон Луканин / ТАСС

Региональная Общественная Организация содействия защите пострадавших от террористических актов «НОРД-ОСТ» просит всех сочувствующих и неравнодушных к трагедии людей принять участие в проведении Памятного мероприятия, посвященного XV годовщине со дня трагических событий в Театральном Центре на Дубровке во время захвата террористами в заложники зрителей мюзикла «Норд-Ост».

Время: 26 октября, 10.00 — 12.00.

Адрес: г. Москва, ул. Мельникова, д.7, на площади у Театрального центра.

Проезд: метро «Дубровка» или «Пролетарская».

Регламент:
Реквием — посвящение «Норд-Осту».
Минута молчания.
Запуск в небо 130 белых воздушных шаров.
Возложение цветов.
Концерт-реквием.
Церковная поминальная служба.


 

МАТЕРИАЛ ОТ 28.10.2002 ГОДА

 Цена разговоров

 

АННА ПОЛИТКОВСКАЯ, ОБОЗРЕВАТЕЛЬ «НОВОЙ ГАЗЕТЫ»
Взрывчатка в зале театрального центра

Все главное лично для моей роли в этой драме началось 25-го днем — около двух. В 11.30 я впервые поговорила с теми, кто захватил заложников, по мобильному телефону — и они согласились встретиться. В 13.30 прибыла в штаб по проведению операции. Еще около получаса ушло на согласования: кто-то неизвестный за хлопающими дверьми что-то решал…

Наконец подвели к черте у кордона из грузовиков. Сказали: «Иди попробуй. Может, удастся?» Со мной пошел доктор Рошаль. Протопали до дверей, не помню как: страшно. Очень.

И вот мы входим в здание. Мы кричим: «Эй! Кто-нибудь!»

В ответ — тишина. Такое ощущение, что во всем этом здании — ни души.

Я кричу: «Я — Политковская! Я — Политковская!» И медленно поднимаюсь по правой лестнице — доктор говорит, что знает, куда идти. В фойе второго этажа опять тишина, темнота и холодно. Ни души. Кричу опять: «Я — Политковская!» Наконец от бывшей барной стойки отделяется человек.

На лице — неплотная черная маска, черты лица вполне различимы. По отношению ко мне он не агрессивен, доктор же вызывает в нем неприятие. Почему? Я не понимаю. Но на всякий случай стараюсь гасить заполыхавшие было эмоции. «Что, доктор, карьеру делаешь?» — талдычит «маска». А доктору-то — 70 лет, и он академик, и он уже так много важного сделал в жизни, что ни о какой карьере ему думать нет смысла, — она уже давно сделана.

Я об этом и говорю. Начинается легкая перепалка. Понятно, что надо «сбить градус», иначе… В общем, ясно, что может быть иначе.

«Легкая маска» отходит в глубь затемненного фойе и продолжает бубнить: «Ты почему, доктор, говорил, что лечил чеченских детей?» Какие-то еще неприятные окрики, но довольно невнятно, и поэтому передаю смысл: ты, доктор, выделяешь чеченских детей, значит, чеченские дети не такие, как остальные; мы, чеченцы, что — не люди?»

Известная песня. Вмешиваюсь, но не потому, что надо вмешаться, а просто терпеть больше нельзя. Говорю: «Все люди одинаковы. У них одна кожа, одни кости, одна кровь».

Неожиданно эта не слишком оригинальная мысль действует примирительно. Я прошу разрешения сесть на единственный стул посреди фойе, метрах в пяти от барной стойки, потому что ноги ватные.

Разрешают сразу.

Подошвы туфель скользят по какой-то раздавленной на полу красной гадости. Осторожно всматриваюсь в этот жуткий низ, потому что очень боюсь показаться слишком любопытной, но еще сильнее боюсь встать ногой в застывшую кровь. Но, слава богу, это какая-то бывшая сладость. Может, фруктовое мороженое. Дрожь чуть отступает, раз не кровь.

Ждем минут двадцать — это послали «за старшим». Пока он все никак не идет, сверху, с балкона, то и дело свешиваются головы в масках. Одни маски — полные, закрывающие лица так, что невозможно определить черты лица. Другие — легкие, как у первого, стоявшего за стойкой.

— Это ты была в Хотунях? — спрашивают головы.

— Я.

«Головы» довольны. И эти Хотуни (село в Веденском районе), получается, как мой пропуск сюда: была — значит, можно поговорить.

— А вы откуда? — задаю вопрос тому, кто за стойкой.

— Я — из Товзени, — отвечает. — Тут много из Товзени и вообще из Веденского района.

Следует непонятное месиво творящейся трагедии: одни «маски» приходят, другие уходят — уплывающее в никуда время сжимает сердце дурацкими предчувствиями… А «старшего» все нет. Может, нас сейчас просто расстреляют?

Наконец выходит человек в камуфляже и с полностью закрытым лицом, коренастый, нехудой и с точно такой же выправкой, как у наших офицеров-спецназовцев, обращающих серьезное внимание на физподготовку. Говорит: «За мной». Ноги совсем подкашиваются, но бреду. Оказывается, это и есть «старший».

Мы оказываемся в грязной бытовке при разгромленном буфете. Сзади — кран с водой. Кто-то ходит за спиной, я поворачиваюсь; понимаю, что это выглядит нервно, но… Куда деваться? Можно подумать, у меня есть опыт общения с террористами в экстремальных условиях… Возвращает к холодному рассудку сам «старший»:

— Не смотреть назад! Со мной разговариваете, на меня и смотрите.

— Кто вы? Как вас называть? — спрашиваю, не слишком надеясь на ответ.

— Бакар. Абубакар.

Маску он уже поднял на лоб. Лицо — открытое, скуластое, тоже очень милитаризованно-типичное. На коленях автомат. Лишь в самом конце разговора он положит его за спину и даже извинится: «Я так привык к нему, что уже не чувствую. И сплю с ним, и ем с ним, всегда с ним». Да и без этих объяснений уже все вижу: он из поколения тех чеченцев, которые воюют всю свою жизнь.

— Сколько вам лет?

— 29.

— Воевал в обе войны?

— Да.

— В Грузии отсиживался?

— Нет. Я из Чечни не уходил.

Есть такое поколение современных чеченцев: Бакар — из тех, кто десять последних лет не знал ничего, кроме автомата и леса, а до этого только и окончил, что школу, и так, постепенно, жизнь в лесу для них стала единственной, какая вообще возможна. Судьба без вариантов.

— Поговорим о делах?

— Ладно.

«Сначала — о детях старшего возраста. Надо отпускать, они дети». — Об этом первым делом попросил с «ними» разговаривать Сергей Ястржембский, помощник президента России.

— Дети? Тут детей нет. Вы забираете наших на зачистках с 12 лет, мы будем держать ваших.

— Чтобы отомстить?

— Чтобы вы почувствовали, как это.

Я буду возвращаться к детям еще много раз — с просьбами хотя бы сделать для них послабления. Например, разрешить принести еду. Но ответы будут категоричные:

— Нашим не дают есть на зачистках, пусть ваши тоже терпят.

В моем списке — пять пунктов просьб: пища для заложников, предметы личной гигиены для женщин, вода, одеяла. Забегая вперед: удастся договориться только о воде и соках. В том смысле, что я буду их носить, кричать снизу, что принесла, и тогда меня будут пускать.

— Я смогу прийти несколько раз? Я не смогу принести много за один раз… Людей очень много. Может, разрешите, чтобы со мной был кто-то из мужчин?

— Хорошо.

— Можно, тоже наш журналист?

— Да. И еще кто-нибудь из Красного Креста.

— Спасибо.

Начинаю спрашивать: чего они хотят? Но политически Бакар сильно «плавает». Он — «просто воин», и больше ничего. Он объясняет, зачем ему все это и почему, длинно и нечетко, и из этого можно выделить четыре пункта. Первый: Путин должен «сказать слово» — объявить об окончании войны. Второй: в течение суток продемонстрировать, что слова не пустые, — например, из одного района вывести войска.

— Из какого района? Из вашего? Веденского?

— Ты что — грушница? Допрашиваешь, как грушница. Все, уходи!

Уходить, понимаю, нельзя, хотя очень-очень хочется. Поэтому я слышу, как я почти оправдываюсь, — дура, конечно:

— Поймите, надо же знать, чего вы хотите. Причем точно знать. Иначе… — Я то и дело спотыкаюсь о самое себя.

Мой мозг трудится над непосильной проблемой, как максимально облегчить участь заложников, раз уж они согласились говорить со мной, но и достоинство не потерять, — и пробуксовывает, увы.

Чаще я не знаю, что говорить дальше, и лепечу какие-то глупости, только бы Бакар не сказал: «Все!» — и я бы ушла ни с чем, не выторговав ничего…

Так подходим к третьему пункту «их» плана. Тут как раз Бакару на мобильный звонит Борис Немцов. Этот аппарат боевики изъяли у одного из заложников, музыканта «Норд-Оста», и теперь ведут по нему все свои разговоры. На этот же мобильный после Немцова Бакару позвонят «из дома» — из Веденского района Чечни.

Бакар, разговаривая с Немцовым, начинает сильно нервничать. Позже он станет мне говорить, что Немцов, мол, его водит за нос, вот сказал накануне, что война в Чечне может прекратиться, а зачистки сегодня, 25 октября, возобновились… И тогда я спрашиваю:

— А кому вы поверите? Слову кого с подтверждениями о выводе войск вы доверяете?

Оказывается, лорду Джадду.

И переходим к «их» третьему пункту. Он прост: если будут выполнены первые два, заложников они отпустят.

— А сами?

— Останемся воевать. Примем бой и умрем в бою.

— А вы, собственно, кто такие есть? — сказала и испугалась: «Господи, я что-то осмелела!»

— Разведывательно-диверсионный батальон.

— Весь тут?

— Нет. Только часть. У нас был отбор для этой операции. Взяли лучших. Так что умрем мы — все равно будет кому продолжить наше дело.

— Подчиняетесь Масхадову?

Вижу замешательство и снова — крайнее недовольство. Сбивчивые объяснения можно свести к формуле: «Да, Масхадов — наш президент, но мы воюем сами по себе».

Собственно, это подтверждение самых плохих опасений: отряд — из тех, кто сами по себе в Чечне. У них — своя автономная война, и она предельно радикальна. И плевать по большому счету они хотят на Масхадова — за то, что он не радикален. Я продолжаю:

— Но вы ведь знаете, мирные переговоры ведут Ильяс Ахмадов в Америке, Ахмед Закаев в Европе — представители Масхадова. Быть может, вы с ними свяжетесь сейчас? Или давайте я наберу их. Дело у вас одно.

— Зачем это? Они нас не устраивают. Они ведут эти переговоры медленно, потому что над ними не капает, а мы в лесах умираем. Они нам надоели.

Больше пунктов в «их» плане нет. Бакар добавляет от себя много сильных фраз: «Полтора года люди просились, чтобы стать камикадзе и сюда прийти», «Мы пришли умирать»… Собственно, я и не сомневаюсь, что тут обреченные и готовые умереть, унося с собой столько жизней, сколько сами и захотят.

Звонит мобильный, Бакар слушает, начинает покрикивать и шуметь: «Не звоните сюда больше никогда. Это офис. Вы мешаете моему бизнесу».

— Можно поговорить с заложниками?

— Нельзя. Нет. — Но через пять минут — «брату», сидящему у меня почти за спиной: — Приведи, ладно.

Тот выводит из зала перепуганную красивую девушку Машу. Она ничего не может сказать от ужаса и слабости — заложники ничего не ели.

Бакар раздражен ее лепетанием и велит ее увести: «Давай другую, постарше». Пока «брат» ходит в зал и обратно, Бакар объясняет, какие они тут благородные. Мол, вот сколько тут красивых девушек в их власти — а Маша действительно очень красивая, — но только желания у них нет, все силы отданы борьбе за освобождение своей земли. Я так понимаю его слова, что я еще и должна быть ему благодарна, что Машу они не изнасиловали.

Чуть-чуть говорим о морали и нравственности, если так можно выразиться.

— Не поверите, но морально мы чувствуем себя тут лучше, чем за все три года войны. Мы наконец делаем дело. Мы — в своей тарелке тут. Нам лучше, чем когда-либо. Нам будет хорошо умереть. То, что мы приняли участие в истории, — большая честь. Не верите? Вижу, что не верите.

А я очень даже верю. Уже год, как эти разговоры идут в военно-чеченской среде. На фоне бездействия виртуального Масхадова многие боевые отряды просидели всю зиму в лесу и дошли до ручки: и выйти нельзя, и воевать не получается, надо что-то предпринимать, а приказа от главнокомандующего нет… По мере роста этих настроений отряды или распадались, или радикализировались, параллельно фактически начиная самостийную войну, где Масхадов — никакой не авторитет.

«Брат» приводит еще одну красивую девушку в стадии крайнего нервного истощения.

— Я — Анна Андриянова, корреспондент «Московской правды». Вы, там, поймите: мы уже приготовились умирать. Мы поняли: страна нас бросила. Мы — новый «Курск». Если хотите спасти нас, выходите на улицы. Если пол-Москвы Путина попросит, мы выживем. Нам тут ясно: если мы сегодня здесь умрем, завтра в Чечне начнется новая мясорубка, и это потом опять придет сюда, к новым жертвам.

Аня говорит, не останавливаясь. Бакар нервничает, но Аня этого не чувствует. Опять очень страшно, что Бакар начнет демонстрировать силу.

Наконец Аню уводят. И мы договариваемся, что я сейчас займусь тем, что буду носить в здание воду. Бакар неожиданно добавляет от себя: «И соки можете принести».

— Для вас?

— Нет, мы умирать готовимся, мы ничего не пьем, не едим. Для них.

— А может, еды? Хотя бы детям.

— Нет. Наши голодают, вот пусть и ваши будут голодать.

Выхожу на улицу. Доктор Рошаль, оказывается, уже ушел. Начинает лить дождь. Черт, как некстати. Думаю: «Вот, зонта нет, я похожа на мокрую курицу», — действительно, надо же о чем-то думать.

Собираем деньги по карманам и кошелькам, у кого что есть, — те, кто стоит поблизости. Журналисты сбрасываются первыми, еще — пожарники. Кто-то бежит в ближайший магазин за соками. Оказывается, что никаких соков «от имени государства» под рукой у представителей государства на сей момент нет. Это странно, но размышлять некогда. Есть лишь одно понимание: скорее! Скорее! Пока «те» не запретили! Пока «те» позволили!

Анна Политковская, обозреватель «Новой», и Роман Шлейнов, редактор отдела расследований, отнесли заложникам «Норл-Оста» воду и сок. Дольше им оставаться не разрешили, а скоро начался штурм. Кадр видео

Появляется сок. Мы с Романом Шлейновым (коллегой, завотделом «Новой газеты») берем по две упаковки в руки и пытаемся идти. Справа — офицер МВД, слева — офицер ФСБ. Они ссорятся. У того, что из МВД, — приказ, чтобы мы шли, раз это помощь заложникам и возможность контактировать с бандитами как можно дольше. У того, что из ФСБ, — приказ не пускать.

Они переругиваются. Льет дождь, стоим, как дураки, посреди всех снайперов и ждем, как мне кажется, когда кто-то начнет стрелять. Наконец ФСБ дает «добро»: «Идите».

Потом — еще ходка и еще. Уже темно. Бандиты сказали: «Дотемна успевай». Но пока подвозили соки «от лица государства» — следующую порцию, — прошло преступно много времени.

На третьей ходке нам навстречу выпустили группу мужчин-заложников. Я боюсь сказать даже слово, чтобы не началась стрельба. Просто: «Здравствуйте». Они отвечают. Их спускают гуськом. Мимо идет молодой парень в черном концертном костюме и белой рубашке. Наверное, артист оркестра. Он коротко шепчет: «Нам сказали, нас начнут убивать в десять вечера. Передайте».

В следующую ходку я просто молча киваю ему, встретившись глазами: мол, сказала, кому надо. Это заложников опять сводят по ступенькам нам навстречу. Образцово-показательно сводят? Взяв свой груз — упаковки с соками, «мой артист» шепчет на обратном пути: «Понял».

Бандиты вдруг начинают сильно нервничать. Покрикивают, похаживают. Сверху кричит заложник: «Принесите дезинфицирующие средства. Очень нужно. Мы же просили». Его прогоняют. Я прошу разрешения принести эти средства в следующей ходке, но следует уже полный на все отказ.

— Ну хотя бы еды? Чуть-чуть? Детям? Пожалуйста…

— Мы подыхаем с голоду, вот и они пусть подыхают с голоду. Уходите.

Этот день в истории заканчивался. Дальше был штурм. А я теперь все думаю: все ли мы сделали, чтобы помочь избежать жертв?

Большая ли это «победа» — 67 жертв (до больниц)? И была ли лично я кому-то нужна со своими соками и попытками на краю пропасти?

Мой ответ: нужна. Но сделали мы не все.

Потому что очень многое у нас впереди, несмотря на то, что слишком многое у нас позади. Трагедия «Норд-Оста», родившаяся не на пустом месте, — не конец. Теперь мы будем жить в вечном страхе, провожая из дома детей и стариков. Встретимся ли еще? Именно так, как жили все последние годы люди в Чечне.

У нас всего два варианта.

Первый: мы наконец осознаем, что чем больше чрезмерной силы там, чем больше крови, жертв, похищенных и униженных, тем больше тех, кто хочет за это мстить, несмотря ни на что и вопреки всему. Тем больше новых рекрутов в среду желающих умереть в отмщении.

А так как эта война будет проходить не на поле боя, а рядом с нами и с участием людей, которые не имеют к этому никакого отношения, — всех нас с вами, то это значит: мы обречены на новый «Норд-Ост», на то, что нигде никто не будет себя чувствовать в безопасности — как выходя на улицу, так и сидя в собственной квартире. Человек, загнанный в угол, будет придумывать все более и более хитроумные способы отомстить.

Второй вариант — трудный, напряженный, но хотя бы с направлением к улучшению: надо начинать разговаривать с тем, кто держится на последнем волоске своей власти, — с Масхадовым. Иначе мы обречены только на переговоры, подобные «норд-остовским», по лекалам безнадежности. Когда на кону — жизни безвинных.

«Новая газета» № 80

 

МАТЕРИАЛ ОТ 28.10.2002 ГОДА

 

Штаб без ручки

 

РОМАН ШЛЕЙНОВ — О ТОМ, ЧЕМ ЛИЧНО ЕМУ ЗАПОМНИЛСЯ «НОРД-ОСТ»

Редакция «Новой газеты» отправила меня в штаб проведения антитеррористической операции на Дубровке для репортажа с места событий. А когда стало известно, что террористы в числе возможных переговорщиков назвали имя Анны Политковской, мне нужно было оказывать ей техническую помощь — помогать перетаскивать упаковки с соком и водой, которые террористы в результате переговоров с Политковской разрешили передать заложникам.

Прошу извинения у тех, кто тогда оказался в числе захваченных людей, поскольку я был лишь внешним наблюдателем и могу говорить только о том, что видел со стороны. Чем запомнился мне «Норд-Ост»? Непрофессиональной работой некоторых центральных телеканалов: один из них до штурма выдал в эфир интервью с каким-то человеком, рассказывающим о коммуникациях Театрального центра на Дубровке, которые могут быть использованы спецслужбами.

Некоторой несогласованностью действий МВД, ФСБ и их подразделений: когда террористы заявили, что готовы выслушать Политковскую, в штабе долгое время не могли прийти к единому решению, пропустить ее или нет. Одни говорили: пусть идет, другие, когда она уже подошла к внешнему оцеплению (у оцепления было как минимум две линии — обширная внешняя, и более обстоятельная под особым наблюдением вокруг самого центра — внутренняя), стали уверять меня, что никто ее не звал. И даже когда после первых переговоров с Анной Политковской террористы разрешили ей принести для заложников воду и соки, и все было согласовано штабом, — у внутренней линии оцепления случались недоразумения. Отвечающее за эту линию подразделение не знало о том, что нас с медицинской каталкой, нагруженной соками и водой, нужно пропустить в театральный центр.

Роман Шлейнов и Анна Политковская входят в захваченное здание театрального центра с водой и соками

«Норд-Ост» запомнился мне какой-то абсурдностью, нереальностью происходящего, начиная с бытовых мелочей: штаб антитеррористической операции находился в здании больницы, и войти в него можно было через тяжелую толстую дверь, которая открывалась наружу. У этой двери не было ручки, от нее осталась небольшая дыра.

И кто бы ни входил в штаб, будь то полковник, генерал или человек из президентской администрации, сопровождавший помощника президента Сергея Ястржембского, все были вынуждены просовывать в эту дверь свои пальцы, рискуя тем, что они могут быть оторваны выбегающим на улицу человеком.

Странное впечатление производили рядовые террористы, которые спускались к нам в фойе театрального центра, чтобы все проверить перед тем, как поднять в зал воду и соки. Они были очень молоды. А один и вовсе напоминал школьника, который сбежал с урока физкультуры, — на нем был какой-то дешевый растянутый спортивный костюм. И с этим его видом очень не вязался автомат Калашникова, который для него казался слишком большим. Со стороны это выглядело так, как будто школьник играет в войну.

Другой выглядел чуть постарше и на нем был камуфляж. Он почему-то вдруг спросил, не из ФСБ ли я, и на всякий случай обыскал мои карманы. Удивило меня тогда то, что эти рядовые террористы, посланные за водой для заложников, ничем не напоминали канонических злодеев из фильмов и с фотороботов. Отличали их только автоматы, которые неуместно смотрелись в руках тинейджеров.

 

https://www.novayagazeta.ru

«Они не собирались нас убивать»: воспоминания заложницы «Норд-Оста»

рубрика: Разное

15 лет назад, 23 октября 2002 года группа вооруженных чеченских сепаратистов захватила более 800 заложников в театральном центре на Дубровке во время мюзикла «Норд-Ост». Боевики потребовали немедленно вывести федеральные войска из Чечни, угрожая в противном случае убить заложников.

Через три дня безуспешных переговоров российские власти отдали приказ о штурме театра. Предварительно в зал, где находились заложники, через вентиляционные трубы был закачан усыпляющий газ, точный состав которого неизвестен до сих пор. Спецоперация была объявлена успешной, спецслужбы отчитались об убийстве 50 боевиков.

Однако в результате отравления газом, плохой организации вывоза людей в больницы и неэффективных и несвоевременных мер по оказанию им помощи погибли 130 заложников.

Гражданка Казахстана Светлана Губарева была среди заложников, она осталась жива, но потеряла свою 13-летнюю дочь и американского жениха, с которым собиралась строить новую жизнь.

В интервью программе Би-би-си Witness она вспомнила события тех дней.

Театр на Дубровке
Правообладатель иллюстрацииGETTY IMAGES

Светлана Губарева: В октябре 2002 года я приехала с дочерью из Караганды в Москву, а мой жених Сэнди Алан Букер, гражданин США, приехал в Москву, потому что мы были приглашены на собеседование для получения визы невесты. И после того как прошло собеседование — а оно прошло замечательно: в посольстве увидели жениха, поняли, что серьезные намерения, и сразу мы получили одобрение — в этом радостном состоянии пошли, погуляли по Москве и, проходя мимо станции метро Маяковская, увидели ларек, в котором продавались билеты на разные мероприятия, в том числе и на мюзикл «Норд-Ост». Он тогда очень активно рекламировался. История «Двух капитанов» Каверина. И мысль такая прокралась: когда еще попадем в Москву вот так все вместе, почему бы не посмотреть, тем более такая реклама. И настроение замечательное, хотелось продолжения. И мы купили билеты на 23 октября.

Я долго сомневалась — инициатором была я, как всегда, потому что не было трех билетов рядом, были два и один. Уговорила кассирша. Говорит: «Ну там как-нибудь попросите, пересядете, будете сидеть рядом». 23-го вечером мы пошли на мюзикл втроем: Я, Саша и Сэнди.

Посмотрели первое отделение мюзикла. Я не могу сказать, что мне сильно понравился мюзикл, единственное, пожалуй, самое яркое впечатление осталось от песни беспризорников, которой заканчивалось первое отделение, но в рекламе говорилось, что в мюзикле на сцену садится самолет, хотелось посмотреть, как они это шоу устроили. Поэтому мы остались на второе отделение.

Мюзикл
Премьера мюзикла «Норд-Ост» состоялась 19 октября 2001 года Фото-GETTY IMAGES

Второе отделение началось с песни летчиков, после этой песни мы услышали какой-то шум, увидели, как человек в маскировочной одежде поднялся на сцену и, чтобы привлечь внимание, выстрелил из автомата. Оглянулась по сторонам, увидела, что по проходу идет толпа, одетая в военную форму. Впереди — мужчины, за ними группа женщин. И эти женщины останавливались, отделялись от группы и останавливались вдоль стен. Посмотрела направо — та же самая история.

Первая мысль была — как здорово вписали в сюжет чеченский синдром. Мысль о том, что это реальный захват в центре Москвы, совершенно не приходила в голову. И даже когда уже стало ясно, всё равно я не могла смириться. Человек, который поднялся на сцену, объявил, что это захват. Что они пришли остановить войну в Чечне (это как раз то время, когда шла вторая чеченская война) и что их единственное требование — остановить войну.

Реакция была очень разная у людей. Кто-то впал в истерику, кто-то наоборот окаменел, кто-то спокойно воспринял. Тем, кто очень нервничал, чеченки из своих больших сумок доставали валерьянку, чтобы успокоить. Я насчитала 19 женщин в партере, сколько было на балконе, я не видела, но когда подходили к сцене, я видела четырех женщин на балконе по углам.

Мужчин посчитать было невозможно, потому что они постоянно передвигались. Женщины сначала стояли, потом сидели, им принесли стулья. И они практически не сходили со своих мест, даже если их о чем-то просили, они по цепочке передавали. Они сидели на расстоянии чуть больше вытянутой руки. Так что они друг друга хорошо слышали. Вели они себя тоже по-разному, кто-то был дружелюбен по отношению к нам, кто-то был агрессивен.

Я запомнила мальчишку, в моем понимании мальчишку, ему было не больше 15 лет, для которого это вообще было как игра, он с таким восторгом воспринял. Надо сказать что Бараев, руководитель [захватчиков], он тоже был в таком эйфорическом настроении. Потому что представляете: группа [боевиков] пришла в центр Москвы, метро Пролетарская — это центр Москвы. И захватила театр, тысячу человек, вот так легко и просто.

Мне кажется, они даже не думали о том, что им дальше с нами делать. Может быть, они не были уверены, что им удастся. Они не думали, что нам захочется есть, пить, спать, в туалет ходить. Им эта мысль вообще даже не приходила в голову, и они по мере возникновения проблем пытались их как-то решить. Я помню, когда чуть успокоилась, этот мальчишка с упаковкой кока-колы раздавал им воду пить. И Саша попросила тоже пить. Я говорю ему: «Дай бутылочку», он говорит: «Это только нашим». Я говорю: «Я что тут, по собственному желанию сижу что ли? У меня ребенок хочет пить». Он так на меня посмотрел, но дал все-таки воды.

Чеченские сепаратисты
Захватившие театр чеченские сепаратисты выдвинули требования о прекращении военных действий и выводе войск из Чечни. Фото-GETTY IMAGES

Потом, чуть позже — я сейчас уже последовательность через 15 лет плохо помню — они разгромили буфет, и все, что там было — сладости, напитки — такими кучками по залу и возле сцены сложили. И если нам хотелось пить, я спрашивала разрешения, мне говорили: «Да, можно», я брала упаковку и приносила, оставляла своим попить и раздавала по рядам. Через какое-то время напитки закончились, а люди продолжали испытывать жажду. Тогда они нашли ведра, пластиковые стаканчики, и из туалета приносили в ведрах воду. И вот в этих пластиковых стаканчиках передавали воду тем, кто хочет пить. За водой они ходили сами, потому что холл простреливался.

Что происходило снаружи, мы не знали, могли только предполагать. Я потом слышала от бывших заложников, что у некоторых были маленькие телевизоры, но рядом с нами была чеченка, у которой было радио. И она так по радиостанциям скакала, слушала, что говорят. Меня поразил цинизм одной из радиостанций, которая передавала песню ДДТ «Последняя осень», и перед тем, как включить эту песню, прозвучали такие слова: «Специально для заложников «Норд-Оста» звучит эта песня». Для кого-то это действительно оказалось так.

Сами чеченцы были и по отношению к нам разными, и настроение их менялось в зависимости от того, что они слышали по радио. Когда говорили о том, что кровь льется рекой, трупы в проходах лежат, они, конечно, зверели. Бараев даже не выдержал и сказал как-то: «Вот вы слышите, как они врут про вас? Где тут убитые?» На тот момент еще действительно не убили ни одного человека. «Вот как они врут про вас, так они врут и про Чечню». И мы, конечно, переживали за эту ложь, потому что от этой лжи зависело настроение террористов, а от их настроения зависела наша жизнь.

Би-би-си: Когда вы заметили, что боевики ворвались в зал, сразу ли вы испугались?

С.Г.: О том, что это действительно захват, я поняла после объявления Бараева. Причем очень долго не хотела верить, что это правда, что это так. Быстрее всех отреагировал Сэнди, он сразу понял, что это очень серьезно и очень опасно, а Саша, ребенок 13 лет, у нее такая была реакция, как будто она в кино попала, такого страха откровенного у нее не было, а вопрос был:

— А теперь обо мне все узнают?

— Саш, теперь о тебе весь мир узнает.

— И школьники, мои одноклассники?

— И школьники тоже, одноклассники.

Конечно, у народа была и паника, и истерика. Они пытались управлять залом, успокоить зал. Таких фактов агрессии в первые часы, до прихода Ольги Романовой, в зале, в партере, не было. Когда зал немножко успокоился, Бараев шел по проходу как раз недалеко от нас, кому-то по телефону доложил, что они захватили заложников, и были такие слова: «Такой ужас, здесь столько детей и женщин».

Потом он прошел, мы сидели в 15 или 17 ряду, а он через два ряда за нами сел. Там было пустое место, и люди, которые сидели вокруг, стали у него спрашивать: «Почему вы нас захватили? Почему, чем мы виноваты?» Он говорит: «Ну вы же ничего не делаете, чтобы остановилась война в Чечне, вы же не выходите на демонстрации». Женщина спрашивает: «А почему тогда вы не депутатов [захватили]? Мы же простые люди. Почему не депутатов?» Он говорит: «Они слишком хорошо себя охраняют». Вот такой разговор был, достаточно спокойный.

Сотрудники милиции
К зданию театра были стянуты силы спецподразделений милиции и спецслужб. Фото-GETTY IMAGES

Я помню, что за мной сидела девочка, школьница, класс 9-10, наверное. И она сказала: «Если бы я сейчас сидела дома у телевизора, я бы посмотрела, сказала «какой кошмар» и пошла бы спать». То есть разное было совершенно отношение у людей. И они просто пытались удержать зал от каких-то всплесков больших эмоций, чтобы не применять оружие.

Первое применение оружия было, когда пришла Ольга Романова. Это девушка, которая жила в соседнем доме, и в этот дом культуры ходила в кружки, как это было принято, и знала его, как свой родной дом. Как она смогла пройти через линии ограждения властей, ну, скажем, силовых структур, мне до сих пор не понятно по одной простой причине. В зале вместе со своими одноклассниками была девочка Даша Фролова, ей тоже было 13 лет. И когда ее дедушка узнал о том, что внучка попала в заложники, он попытался попасть в зал, чтобы обменять себя на Дашу. Первую линию он прошел, а на второй его загребли и отправили в КПЗ. Дочь потом его оттуда доставала. Поэтому мне совершенно непонятно, как прошла Оля.

Ольга вела себя очень агрессивно. Она разговаривала с Бараевым как воспитательница с нашкодившим подопечным, то есть очень резко и агрессивно. И разговор шел о том, чтобы он отпустил заложников, он задавал ей какие-то вопросы, я сейчас уже не помню, только манеру разговора его и ее. Нам было хорошо видно, так как мы сидели на одном ряду, только мы сидели в конце ряда, а они на первых местах. И в какой-то момент разговора кто-то из мужчин сверху крикнул Бараеву: «Да что ты ее слушаешь, она провокатор, расстреляй ее». Бараев говорит: «Да, да, это провокатор, у нас такие были». И ее вытолкали.

Народ испугался. Послышались робкие возражения: «Да не надо, не надо». Но ее вытолкали за дверь боковую, и я видела, как один из террористов автоматной очередью… То есть я понимаю, что он ее убил. Я слышала автоматную очередь, чувствовала запах пороха… Позже, когда нас уже пересадили, и мы оказались рядом с этой дверью, когда террористы приоткрывали дверь, я видела ее труп. То есть я поняла, что это реально погибший человек.

Много разных разговоров ходит. Кто-то говорит, что она пьяная была… Она была в черной куртке, я это помню. Но для меня она образ такой, знаете, светлый. Человек, который попытался нас спасти. Один из первых.

Бронетехника у театра на Дубровке
Дороги вокруг театра были заблокированы бронетехникой. Фото-GETTY IMAGES

Вообще террористы периодически стреляли по потолку и в эти боковые двери. И когда они собирались стрелять, они всех заставляли ложиться на пол. Когда первый раз это случилось, сказали лечь на пол, у меня было чувство протеста: чего это я должна тут на полу валяться, но Сэнди меня силком придавил и пояснил, что это очень опасно. Зачем они это делали, я не знаю. Позже читала, что вроде как по перекрытиям ходили спецслужбы. Может, пытались чего-то там предотвратить.

Еще хорошо помню: такое ощущение, что они пришли с полуфабрикатами, эти пояса шахидов на ходу доделывали. Несли большие сумки — эти пояса шахидов они обматывали скотчем и закрепляли на женщинах. Этот треск скотча в течение первых суток. Я потом долгое время вообще не могла слышать [треск скотча]. Потому что целый день трещит, трещит, трещит скотч. То они женщин обматывают, то к стульям приматывают. К колоннам они, по-моему, тоже что-то приматывали. Потом ходил мужчина, раздавал батарейки, показывал, как присоединять, как вставлять. В общем, всё было страшно.

То есть я не могу сказать, что я такая бесстрашная. Конечно, страшно. Нормальный, живой человек, как и все, боюсь. Периодически, правда, Бараев говорил о том, что они не воюют с иностранцами и иностранцев отпустят, и это несколько успокаивало. И еще я помню первый утренний намаз они читали. У Бараева было два помощника. Одного звали Ясер, я позже узнала, что он араб, а второго Абу-Бакар. Ну, я же из мусульманской страны, для меня намаз — это нормально. А основная масса россиян, для них это незнакомо, и они это воспринимали как угрозу своей жизни, что сейчас попоют, а потом всех постреляют. И вот этот первый намаз. У Ясера был очень красивый голос, и эта сама мелодия, завораживающая какая-то… Красиво было. Они повесили плакат, черный плакат, и там по-арабски что-то было написано, я не знаю что, но что-то во славу Аллаха, как я понимаю.

Представители СМИ
У здания театрального центра находилось большое количество журналистов. Фото-GETTY IMAGES

По отношению к нам их настроение менялось. То они обещали расстреливать каждого десятого, то, наоборот, говорили, что если силовики начнут штурм, они нас тут закроют в зале, а сами уйдут отбиваться до последнего патрона, спасая нас. Такое вот все сумбурное, непонятное. Конечно, становилось страшно, когда стреляли. Я, в общем-то, на стрельбищах никогда не была, и эти автоматные очереди радости в жизни не добавляют.

Женщины, которые были, они молодые девушки были. Возрастных там было буквально три-четыре человека, а остальные… Были две сестры, одной 16, другой 18 лет, по-моему. Рядом с нами была женщина лет 40-45, она была достаточно доброжелательна. Рассказывала свою историю. Что в первую чеченскую разрушили дом. Муж построил второй дом, мужа убили, сына 12-летнего из школы забрали, и больше она не имела о нем никаких известий. И вот оставила свою пятилетнюю дочь родственникам и пришла в «Норд-Ост». Наверное, я ее понимаю, почему она это сделала. Хотя я прекрасно понимаю, что такие проблемы нельзя решать за счет чужих жизней. Наверное, это тоже неправильно. Но когда человека доводят до отчаяния… Я видела двух террористов, они разговаривали буквально в шаге от нас, они вытащили из кармана деньги, один другому показывает: вот все, что у меня осталось. По пути кому 10 рублей отдам, кому 50. Я сидела и думала, что вот за эти 10, 50 рублей нас продали. Милиционеры продажные нас продали. Представляете, столько жизней кто-то продал за 10 рублей, кто-то взял подороже — 50.

Был парень молодой. Мне казалось, что молодой. Наверное, чуть больше 20 лет. Вот он явно упивался властью над нами. Он бегал с автоматом вдоль рядов и пытался командовать. А Бараев в это время сидел на сцене на стуле. В какой-то момент он его подозвал и сказал: «Ты фильм «Рабыня Изаура» помнишь? Смотрел?» Он говорит: «Да, помню». «Ты, — говорит, — как надсмотрщик из этого фильма». И, как ни странно, парень смутился и поубавил свою активность.

В очередной раз Бараев сказал, что иностранцев будут выпускать, но только с представителями посольств, и стали делить нас на россиян и иностранцев. Тут нам в очередной раз не повезло, потому что наши с Сашей паспорта были в американском посольстве на получении визы, а Сэнди просто не привык ходить с паспортом, он у него лежал в гостинице. Единственное, что у него с собой было, это водительские права. Я попросила женщину позвать Бараева, она сама не пошла, а по цепочке передала. Бараев подошел, я показала ему права, попыталась объяснить, что мы иностранцы, он долго рассматривал. Видимо, первый раз видел такой документ. Но в конце концов сказал, чтобы нас пропустили. И мы, таким образом, из конца партера оказались в первых рядах рядом с боковой дверью, за которой лежала Ольга Романова.

Ирина Хакамада
К месту происшествия приехали многие политики, в том числе Ирина Хакамада — на тот момент вице-спикер Госдумы. Фото-GETTY IMAGES

Я слышала, как за ней пришли «Врачи без границ», слышала, как они говорили о том, что это не их работа — трупы выносить. В зал к нам никого не пускали. Поэтому о том, что там происходило, мы знали только по отрывочным сообщениям по радио и по тому, что говорил Бараев. Все переговорщики были за пределами зала. Единственное, что я знаю, что Рошаля пускали на балкон. Но я сама его не видела. Я помню, как Бараев готовился к встрече с Говорухиным, с сыном известного российского режиссера. Они реально готовились, сняли плакат, пошли развесили где-то. А так — о тех, кто приходил, я узнала уже позже, из прессы или по рассказам заложников, которые были на балконе и что-то видели.

Когда я уже лежала в больнице, разговаривала с девочкой, которая была на балконе. И она рассказывала такую историю. Они с парнем пришли на спектакль, а на балконе отделили мужчин от женщин. В партере они пытались это сделать, но у них не получилось, потому что нас было больше. И вот этой девочке захотелось побыть рядом со своим парнем, и она притворилась, что ей стало плохо. Его тут же позвали, сказали, чтобы он вынес ее в холл. Он ее вынес в холл, она там уже встала на ноги, и тут по ней начали стрелять наши снайперы. Они с перепугу упали на пол и поползли обратно в зал. Это опять же отношение.

Би-би-си: В зале были представители власти?

С.Г.: В зале представителей власти не было. Были какие-то отдельные чиновники, был какой-то генерал. Они [захватчики] стали спрашивать, есть ли в зале военные, и у кого были с собой документы, стали их прятать. И каким-то образом (этот генерал был на балконе, я только со слов знаю) я услышала торжествующий голос Бараева: «Всю жизнь мечтал поймать генерала». Но его не расстреляли. Просто его держали на особом счету. Были журналисты, девочки из газеты «Московский комсомолец», если я правильно помню. Ну и еще какие-то журналисты были. Им дали возможность связываться с внешним миром. Я знаю точно, что они почти постоянно поддерживали связь с радиостанцией «Эхо Москвы».

Опять же, есть такой миф, что террористы потребовали, чтобы родственники и знакомые выходили на Красную площадь с митингом. Неправда. Я уже рассказывала, как Бараева спрашивали, почему нас захватили, а он ответил: «Вы же не ходите с митингами на Красную площадь», и одна из женщин, она сидела на 9-10 ряду где-то, значительно ниже нас, говорит: «Наше правительство не будет нас спасать, давайте звонить нашим друзьям, родственникам, пусть они выходят на Красную площадь». Бараев сказал: «Ну звоните, ну говорите». Он дал возможность использовать мобильный телефон.

Для нас было большой проблемой дать знать внешнему миру, что мы оказались в заложниках. Потому что мобильных не было ни у кого, ни у Сэнди, ни у меня. А те, у кого рядом был мобильный, мне не давали, типа «ой, тут зарядка маленькая, ой, денег нет». В общем, не было возможности. Только спустя какое-то время одна из женщин дала мне свой телефон, чтобы я позвонила, сообщила. И позже уже, через полгода, первый раз собрались заложники в Сахаровском центре. Я увидела девушку с фотографией, которая спрашивала: видел ли кто-нибудь мою маму? Это была та женщина, которая дала мне позвонить. Так я познакомилось с Таней Шифриной, это дочь Анны Шифриной, она погибла.

Освобождение заложника
Некоторых заложников захватчики отпустили. Фото-GETTY IMAGES

Помимо Ольги Романовой было еще две жертвы, даже три, можно сказать. Пришел мужчина — опять непонятно, как он прошел эти заграждения все — он пришел, как он говорил, узнать о сыне, сына звали Роман. Этого мужчину подвели к Бараеву, он пришел с каким-то пакетом. Они были уже возле сцены — а мы тогда сидели в 11 ряду, было плохо видно, что высыпалось из пакета. Если бы я шла туда, где, как я думаю, сидит мой ребенок, я бы, наверное, еды принесла в первую очередь. А там что-то такое непонятное целлулоидное посыпалось из этого пакета. И подошел Ясер, говорит: «Да, я знаю, есть Роман, 10 лет, сидит на балконе». Он говорит: «Нет, мой сын старше». Покричали по залу: Роман, Роман, фамилию я не помню. Никто не отозвался. Бараев говорит: «Значит, нет твоего сына здесь?» «Значит, нет…» Обвинил его в том, что он лазутчик. И сказал, что по законам шариата его на рассвете расстреляют. Его вывели из зала, но выстрелов я не слышала, поэтому я не знаю, кто его убил.

И еще один случай с применением оружия был. Это уже Бараев сказал, что ему пообещали встречу с Казанцевым (бывший полпред президента в Южном федеральном округе Виктор Казанцев — прим. Би-би-си). И что если не получится встречи, нас будут расстреливать. Зал как-то приутих. Это уже был вечер 25 октября, шли третьи сутки, уже казалось, пусть это хоть как-нибудь, но закончится. И у одного из парней — теперь я знаю, что это был Денис Грибков — у него не выдержали нервы, и он с бутылочкой из-под пепси-колы в руках по креслам с последних рядов побежал сюда, к террористке. Я увидела, как один из террористов поднял автомат и начал стрелять, и посмотрела в направлении стрельбы: он сделал несколько шагов, его за ноги стащили вниз.

Те, кто стрелял, в него не попали, смертельно ранили Павла Захарова и ранили Тамару Старкову. Уже прошло время, теперь я знаю их имена. Тамара была с семьей, с дочерью и с мужем. Я помню истошный крик этого мужчины, он кричал: «Лиза, нашу маму убили!» Потом оказалось, что просто ранили. В зале оказались врачи, они стали оказывать помощь. У меня было такое ощущение, что они [террористы] сами от неожиданности, что ранили заложников, перепугались. Во всяком случае, Бараев сначала звонил в штаб, как я понимаю, но не смог дозвониться, потом стал спрашивать, есть ли у кого-нибудь в зале родственники рядом со штабом, давайте позвоним, скажем, что случайно ранили. Я не дословно, а смысл [передаю]. Неподалеку от нас сидела женщина молодая, она назвала номер телефона своего мужа, Бараев стал ему что-то невнятно говорить, эта девушка вырвала у Бараева трубку, и начала объяснять мужу, что тут случайно ранили двух человек, что нужна медицинская помощь, но что расстрела заложников нет, это все случайно, не надо штурма. Все очень испугались штурма — как заложники, так и террористы.

Штурм
Штурм здания начался рано утром 26 октября. Фото-ALEXANDER NEMENOV

Когда всё это случилось, встрепенулись, ужас был у людей. Потом поутихли. Бараев объявил о том, что утром, а 10-11 часов, назначены переговоры с Казанцевым, что он летит из Чечни сюда. И сказал, что будут выпускать американцев, спросил, кто из нас американцы. Сказали, звоните в американское посольство. Дали нам мобильник. Сначала Сэнди разговаривал, потом его попросили дать трубку мне. Я уже по-русски разговаривала с представителем посольства, объясняла, что на утро назначили, что нас будут выпускать. Представитель посольства спросил, во сколько, я дала трубку Бараеву, договорились на 8 утра.

Потом нужно было еще позвонить, а оказалось, что трубка у врачей. Прошло, на мой взгляд, уже больше часа между разговором и выстрелами. И я с удивлением увидела, что врачи до сих пор пытаются допроситься помощи этим раненым. То есть такого желания со стороны властей спасти людей, на мой взгляд, не было. Представляете, больше часа пытались допроситься помощи. Конечно, это не может не вызывать лично у меня возмущения.

Позже я узнала, что со стороны казахстанского посольства тоже были предприняты шаги. Тоже договорились на 8 часов, но, к сожалению, штурм начался раньше. Последними, кого выпустили из зала, были азербайджанские граждане, их было 4 человека, и я помню лицо женщины. Знаете, вот это вот состояние ожидания. Это описать невозможно.

Последний раз, когда я смотрела на часы, было начало четвертого. Но у меня уже было такое состояние, что вот немножечко, 8 часов — и нас отпустят. Саша и Сэнди спали, взявшись за руки. Я подумала, надо скорее заснуть, чтобы скорее пришло утро. Но в себя я пришла уже в больнице. То есть ни штурма, ни газа я не видела, потому что мой сон плавно перешел в кому.

Пришла в сознание в реанимации. Нас было двое, женщина молодая, которая лежала со мной в реанимации, она с мужем была в партере. К одной руке был привязан монитор, который следил за работой сердца, к другой капельница. Знаю, что была остановка сердца, очень сильно болела грудная клетка, делали непрямой массаж сердца, как я понимаю. Всё тело было покрыто чем-то таким липким, противным, очень хотелось помыться. Рассказы о том, что все больницы были готовы к приему заложников, это неправда, потому что нам элементарно нечем было помыться. Пока моей соседке по палате родственники не принесли мыло, нам даже помыться нечем было.

Очень хотелось пить. Как только дали попить, началась сильная рвота. Рвало чем-то таким коричневым, похожим на шоколад, шоколадного цвета. Я подумала: странно, что это такое, вроде шоколада не ела. А санитарка с круглыми глазами бегала от меня к Альфие и обратно, потому что то меня вырвет, то ее. И вот эти полные лотки… В какой-то момент лоток переполнился, и эта масса попала на простыню. Потом, когда я уже себя прилично чувствовала, я увидела, что это сгустки крови. То есть, видимо, это был ожог пищевода или желудка, не знаю чего. Поэтому рвало просто кровью. А санитарка испуганно говорила: девочки, может, вы пить не будете? Потому что очень сильно рвало.

Что касается намерения террористов расстреливать заложников, у меня это вызывает большие сомнения. Я сама лично слышала, 25-го Бараев разговаривал с кем-то по телефону, и я как раз сидела с краю, а он проходил мимо и говорил извиняющимся тоном: «Да-да, намусорили мы здесь, но будем уходить — уберем за собой». Тут же появились большие полиэтиленовые черные пакеты для мусора, и мы стали собирать мусор: те пакеты из-под сока, из-под каких-то конфет. Весь этот мусор стали собирать в эти большие пакеты. Это первое. Второе. Мой сон под воздействием газа перешел в кому, поэтому то, что происходило в зале, я не видела. Но мои знакомые, которые не уснули сразу в момент пуска газа, слышали, как Бараев стал искать электрика — газ подавался через вентиляцию. Он стал кричать: «Где электрик? Надо отключить вентиляцию!» Вместо того чтобы дать команду расстреливать. И выбежал из зала организовывать оборону.

Врачи выносят из захваченного центра тело убитой женщины
Врачи выносят из захваченного центра тело убитой женщины. Фото-GETTY IMAGES

Потом, когда нам стали доступны материалы дела, я видела справку (это официальная справка следствия) о том, что террористы отстреливались в течение, по-моему, я боюсь соврать, но на сайте у меня там есть где-то эта справка. По-моему, в течение 20 минут или получаса они отстреливались. 20 минут — это более чем достаточно, чтобы взорвать все эти бомбы, которые находились в зале. Они же не сделали это. Бараев же не дал команды взорвать эти бомбы.

Вообще у меня было такое ощущение в какой-то момент, что они собирались уходить. Взять группу заложников и уходить. Было такое ощущение. Я не знаю, на чем оно основывалось, но вот просто, знаете, какие-то мелочи. Я видела, как один из террористов, у него было закрытое лицо, но он был в гражданском костюме, то есть если бы он собирался там отстреливаться, взрываться, то зачем ему было переодеваться в гражданское? Как сейчас помню: темный такой костюм в полосочку. Ну и зачем, если ты собираешься взрывать всех здесь и убивать, зачем тебе мусор убирать? Вот по каким-то таким нюансам у меня было ощущение, что они не собирались взрывать зал.

Одна из заложниц, журналистка, написала книгу. В ее книге я вычитала, что та террористка, которая стояла рядом с ними, когда начали подавать газ, она сказала: идите ближе к выходу, вас там быстрее заберут-вынесут, а мы тут останемся умирать. Потом один из актеров мюзикла Марат Абдрахманов тоже рассказывал, что террористка, которая была рядом с ним, стала надевать респиратор. То есть они и к такому варианту, видимо, готовились, но не стреляли. В материалах уголовного дела я видела справку о том, что группу спецслужб, когда они подошли к залу, встретила террористка, которая не стала кидать гранату в зал, а из пистолета пыталась по ним стрелять.

То есть все эти факты говорят о том, что они не собирались нас убивать. И, в общем-то, кроме тех людей, о которых я говорила: Ольга Романова, Геннадий Влах и Павел Захаров, террористы не убили ни одного человека больше в зале. Еще был убит снаружи какой-то офицер, я на память не скажу, кажется, Васильев. Но я этого не видела, я об этом узнала позже уже из материалов уголовного дела.

Таблички с именами погибших
Всего погибло около 130 заложников, большинство — уже после операции по освобождению.Фото-YURI KADOBNOV

Поэтому то, что касается самой спасательной операции… Правомерность применения газа вызывает у меня большое сомнение. К большому сожалению, международные, иностранные сообщества, они, на мой взгляд, не отреагировали должным образом. Политика сложная вещь. Тем самым они дали возможность другим странам использовать газ. И смотрите, как это у России получается: в «Норд-Осте» это, значит, можно и правильно, а в другие страны, это ж какой кошмар, как они могут применять газы! Это разве не двойственная политика?

И мне кажется, что это было испытание газа (но это мои домыслы, я четко отделяю факты от домыслов). Были идеальные условия. Большое помещение, люди разных возрастов. Дети, мальчики, девочки, мужчины, старики, женщины. То есть идеально для проведения испытаний. Сразу такой большой группы. И если уже говорить о законности, то по законам РФ сведения, касающиеся жизни и здоровья граждан, не могут быть государственной тайной. Однако 15 лет прошло, а мы до сих пор не знаем состава газа, врачи не могут лечить меня, они не знают, какие последствия, чем травили и какие последствия. Просто не знают.

Би-би-си: У вас остались последствия?

С.Г.: Конечно. Здесь, в Казахстане, это вообще бесполезно, потому что мы мирная страна, которая не воевала особо. В России есть врачи, имея большую историю войн разных, у них есть определенные специалисты. Несколько лет назад я случайно попала к врачу, остеопату. У меня проблемы с костями, суставами. Такое ощущение, что организм разваливается, а что происходит, я не понимаю. К нашим врачам обращаться тоже бесполезно, потому что ответ, который потряс меня до глубины души, когда я пришла к врачу: «А я считаю, что у вас тут болеть не должно». Я не пришла за освобождением от работы. Я хотела, чтобы мне помогли. И такой ответ — я считаю, что у вас болеть не должно. Но болит же!

И вот я попала к остеопату, он бывший военврач, прошел все горячие точки, закончил свою работу в должности начальника госпиталя. Он первый раз меня видел, мы не знакомы были. И он сказал: не могу понять, почему у тебя, гражданского человека, изменения в мышцах и суставах, как у человека, который попал под химическую атаку. Я уже не говорю о том, что меня из больницы в больницу перекладывали, но каждый врач боялся написать, что я здорова. Брать на себя такую ответственность. Когда меня из первой больницы выписывали, сестра ждала рядом, стояла рядом с кабинетом главврача. Зашла медсестра, спросить, какой диагноз писать. И моя сестра слышала, как главный врач сказал, что если мы напишем правду, нас посадят.

Мальчик с цветами и портретом погибшего ребенка
Среди погибших было 10 детей. Фото-GETTY IMAGES

Об этом много говорилось в свое время, что диагнозы подделывали. Я выписалась из больницы. Но очень важно же для продолжения лечения иметь первичную информацию. Я попросила свою личную медицинскую карту. Ее изъяли. Мне сказали: у вас всё нормально, но медицинскую карту на руки не дали. Позже, поскольку было плохое самочувствие, делала томограмму. Оказалось, что у меня был инсульт. Этот газ воздействует на определенные участки головного мозга, и у меня это вызвало инсульт.

На мой взгляд, важнее то, как была организована спасательная операция. Вот подумайте: что такое тысяча человек для многомиллионного города. Это капля в море. И организовать адекватную медицинскую помощь, если уж вы нас травите, вы должны были. Но, тем не менее, этой помощи не было. То, как возили людей, это же иначе чем безобразием не назовешь. Не были определены больницы, куда везти людей, не были организованы пути. Вот почему, когда едут большие чиновники, для них коридоры зеленые устраивают? Почему такие коридоры нельзя было устроить для транспорта, везущего отравленных заложников? Почему более 80, по-моему, машин «скорой помощи» — их услугами даже не воспользовались, даже не подпустили туда, а людей вместо этого грузили в автобусы. И эти автобусы были не только московские, были из пригородов, из Подмосковья. И естественно водители не знали, где находятся больницы, не знали, куда везти людей.

Что касается моих близких, то 27-го я узнала по радио, что Саша погибла. Хотя о том, что она погибла, было известно уже сразу, 26-го. Практически в 10 утра было известно, что она погибла. Но, тем не менее, только 27-го, до этого всё время говорили, что погибших детей нет. Только 27-го сказали о том, что погибла Саша. О том, что погиб Сэнди, я узнала от представителей американского посольства 28-го. Практически сразу Сашу опознали. Еще сидя в зале, она написала на руке фамилию и имя и номер телефона моей знакомой.

А Сэнди, как только случился захват, у него дочь от первого брака, Дебра. Он написал на руке: Дебра, я тебя люблю. И что касается Саши, то меня очень долго мучило, мне нужно было узнать, как она погибла. Еще первое расследование, которое организовал Немцов, там один из членов комиссии, женщина-врач, сказал, что был случай, что в полных автобусах возили людей и раздавили девочку. И меня почему-то это зацепило. А позже я наткнулась на статью в газете о том, как в Первую градскую больницу приехал Пазик, рассчитанный на 12 мест, который был набит заложниками. Было запрессовано 32 человека, и на дне этой кучи лежала моя дочь. В этой машине также было несколько спецназовцев и журналист. А теперь представьте, как это происходило. Стоял автобус. Принесли мою дочь. Водитель равнодушно смотрел, как ее кинули на пол. Потом такие же равнодушные люди кинули на нее одного человека, потом другого, потом третьего. Равнодушные спецназовцы ехали в этом автобусе, и ни у кого даже не дернулась мысль вытащить Сашу со дна этой кучи. Как я должна к этой операции относиться? Я не знаю этих людей. И вряд ли я когда-нибудь узнаю фамилию этого водителя, фамилии этих спецназовцев, фамилии тех людей, которые закидали мою дочь. Но я их ненавижу. Они — мои личные враги.

Что касается Сэнди, то он попал в число тех людей, которым вообще никакая медицинская помощь не оказывалась. Сашу врачи пытались спасти. Пытались ее реанимировать. Но несколько раз сердце останавливалось. В конце концов, они, в общем-то, не смогли ее спасти. А к Сэнди рука врача не прикасалась. Вообще. И после этого мне говорят, что они сделали всё, чтобы спасти заложников?

На мой взгляд, это очень важно, что сейчас, спустя 15 лет, делается передача об этих событиях. Потому что память о погибших людях — она реально может спасти чьи-то жизни. Я это знаю точно. В 2006 году с помощью моих друзей был создан сайт. И спустя некоторое время, на этом сайте есть информация, мой телефон, я получила эсэмэски от девушки-чеченки. Сначала она прислала мне эсэмэски, потом написала письмо. После всех этих событий мир разделился на две части: для одних Бараев был героем, для других — убийцей. Я была из второго лагеря, а эта девушка была из первого. Для нее Бараев был герой. И вот она мне писала, что искала о нем информацию везде в интернете, искала фотографии. И наткнулась на сайт. Прочитала истории погибших людей, в том числе моей семьи. И для нее мир встал на ноги. Она поняла, как это всё жестоко и неправильно. Для нее Бараев перестал быть героем. Одна из этих чеченских женщин-захватчиц была ее подругой. То есть у человека сознание встало на место. И может быть, этот сайт, память моей дочери, спасли чьи-то жизни, если у этой девушки сознание встало на место. То есть это очень важно.

Милиция на фоне вывески
На следующий год после захвата заложников «Норд-Ост» вернулся на сцену центра на Дубровке, но вскоре был свернут из-за отсутствия зрителей. Фото-ALEXANDER NEMENOV

В 2006 году, после возвращения из США, я обратилась ко всем своим друзьям по несчастью, что необходимо издать книгу памяти о каждом из погибших. Книгу, в которой была бы информация о каждом. Друзья мои встретили это с большим скептицизмом. Однако нашлись те, которые поддержали. Это Татьяна Карпова с ее семьей, Дмитрий Миловидов. Это мои основные помощники. Мои друзья Андрей Сергеев, бывший казахстанец, сейчас он живет в России, и Карл Снэдель, это американец, с которым мы познакомились уже после этих событий, они меня в этом тоже поддержали. Был создан сайт, на котором собиралась информация, сначала только о самом событии и о погибших, а потом стали добавлять информацию о том, что происходит сейчас, в настоящее время. И в 2011 году эта книга была издана. Она называется «Мы не умрем». Мы очень долго мучились с названием. Среди погибших есть Даша Фролова, 13-летняя девочка, которая на руке своей написала: «Мы не умрем, только пусть больше никогда не будет войны». Эта фраза стала названием книги.

Поскольку погибли не только русскоязычные, но и иностранные граждане тоже, книга на двух языках. То есть она с цветными фотографиями, разделена на две части: русская и английская часть. На сайте nord-ost.org можно скачать эту книгу в формате pdf. И можно просто пройтись по книге памяти, это раздел сайта, и почитать истории о каждом из тех, кто погиб. Книга продолжает жить и развиваться, потому что комментарии на каждой странице добавляются. Например, погибла Наташа Кораблева, она училась в Сорбонне. И совсем недавно на ее страничке появилась запись от ее сокурсника. Он много лет ее искал и нигде не мог найти, пока случайно не прочел на нашем сайте о том, что она погибла. Вообще люди, конечно, очень разные, например Денис Пантелеев, он ленинградец, в его честь назван корабль. Есть женщина, которая занималась обшивкой космического корабля «Буран». Не пересказать. Каждый талантлив по-своему. Каждый интересен. Было очень сложно редактировать книгу, мы никак не могли найти корректора. Люди начинали читать и просто не могли. Поэтому вычитывали сами. Какие-то ошибки, конечно, остались, но, тем не менее, книга живет в память о наших близких.

 

http://www.bbc.com

К кресту прикручивали проволокой пленных и били током…

рубрика: Разное
Митинг чеченских женщин с требованием вернуть похищенных сыновей. North Caucasus Servise (RFE/RL)

«Матери Чечни» рассказали, что больше всего оскорбило их в недавних действиях чиновников

В ходе спецоперации в ряде населенных пунктов Чечни 11 января было задержано около 100 человек. Все ли они вернутся к своим семьям? Или их матерей ждет то же, что и тех, у кого силовики уводили сыновей и братьев на их глазах в ходе чеченских войн? Многие из матерей умерли, так и не дождавшись их…

Президент ассоциации «Матери Чечни» Мадина Магомадова вместе с другими чеченскими женщинами уже 22 года занимается поисками пропавших в ходе военных действий земляков. Исчезли тысячи. Найдено лишь семеро. Из них — ни одного живого.

Почему не получается найти

Иногда найти человека не получается просто потому, что где-нибудь в следственном управлении сидит человек, который по своей инициативе считает не нужным сообщать родным о поступлении в его ведомство документов, где указана какая-либо информация о пропавшем.

«Это – тоже пытки. Над людьми, которые ищут их».

Магомадова рассказывает, что после боевых действий, весной 2000 года женщина по имени Лариса приехала в Грозный, чтобы проверить состояние своей квартиры. Ее там задержали. Местные видели, как Ларису посадили на БТР и увезли. Через пять лет следователь, который вел уголовное дело, получил бумагу из Ростова, что она перенаправлена в Махачкалу для отбывания срока, но родственникам он ничего не сообщил. Прошло еще пять лет, прежде чем новый следователь обнаружил этот документ и связался с семьей пропавшей. Однако в ответ на запрос из Махачкалы написали, что к ним не поступало никакой информации о той женщине. До сих пор «Матери Чечни» пытаются найти ее, но в ответ — одни отписки.

«Если в этой системе попадается хороший, порядочный человек, то он старается сообщить обществу, что этот человек живой. Иногда эти ростки появляются, а потом их обрубают, и мы не можем ничего сделать. Это – тоже пытки. Над людьми, которые ищут пропавших», — говорит Магомадова.

Самое оскорбительное для матери

Правозащитница вспоминает, что двоих сыновей одной матери российские войска увели прямо на ее глазах, а летом 1995 года их обоих нашли, но это были уже трупы без голов. Потом весной 1999 года привезли четыре трупа молодых людей из тех, кого задерживали в Грозном. Останки седьмого, пропавшего во время первой войны, распознали по ДНК-анализам среди привезенных 31 декабря 2016 года из Ростова. Родители не дождались его.

«Знаете, что больше всего унижало, оскорбляло женщину? Их привезли в мусорных пакетах. Разноцветные – желтые, черные пакеты. Из некоторых пакетов торчали кости».

«Я после захоронения этих останков не могла встать, лежала на диване, болела, — вспоминает Магомадова, — Знаете, что больше всего унижало, оскорбляло женщину? Их привезли в мусорных пакетах. Разноцветные – желтые, черные пакеты. Из некоторых пакетов торчали кости. Иногда в одном пакете были останки человека, а в другом пакете – череп. Нельзя было сделать это по-человечески? Собрать их в одном каком-то ящике – пусть это будет картонный ящик, пусть деревянный ящик – это же люди! Это — наши граждане, все они мирные жители… Хвала чеченским ребятам: они в этот мороз лютый их обмыли, положили в коробки, обмотали коробки пленкой, потом завернули в саван, сделали молитву как положено. Я очень благодарна тем людям, которые захоронили их. Это были простые люди, не чиновники».

the funeral

Керосиновая могила

Другими братскими могилами для пропавших без вести стали траншеи в бывшем автобусном парке ГПАП-1 в Грозном. Когда-то в них ремонтировали автобусы. А вот в первую чеченскую прокремлевские силы стали использовать их для пыток мирных жителей Чечни. Правозащитница Магомадова разговаривала с человеком, которому удалось выйти оттуда живым, а также сама побывала там сразу после его закрытия осенью 1996 года, в связи с подписанием Хасавюртовских соглашений.

«Его пытали так: туда налили керосин, в эту бетонированную траншею, и мужчин сажали в этот керосин. Это был один из видов пыток. Эти траншеи – я их видела: их было четыре. Три были засыпаны свежим грунтом. Поверх была разбросана известь и чеснок. Везде стоял трупный запах», — рассказывает она.

«Это был один из видов пыток. Эти траншеи – я их видела: их было четыре. Три были засыпаны свежим грунтом. Поверх была разбросана известь и чеснок. Везде стоял трупный запах».

По словам правозащитницы, она с другими женщинами пыталась добиться проведения эксгумации (извлечение трупа из места его захоронения) в тех траншеях с 1997 по 1999 годы, но они так и не смогли найти группу, которая бы подтвердила, что эти траншеи не минированы, потому что вокруг траншеи были железные угольники.

«Кого бы ни приводили, все говорили, что из-за присутствия этих угольников очень трудно определить, есть ли там мины. Потом началась вторая война, и так мы и не смогли довести вопрос до конца», — рассказывает Магомадова.

Страшная кружка и крест

Траншеи не были единственным видом пыток в ГПАП-1. В подвальном помещении были камеры, сделанные из железных решеток, а на втором этаже была камера пыток. Магомадова сфотографировала это.

«Там был крест, сделанный из железных прутьев… Были еще разные предметы – какие-то крючки на стене. Тогда я еще не понимала, что это. Но потом, когда ты начинаешь что-то читать, то понимаешь, что это, действительно, были приспособления для пыток людей», — говорит правозащитница.

Нашла она там и алюминиевую кружку, всю в дырках от выстрелов. Об этой вот кружке ей ранее рассказывал житель Ачхой-Мартановского района. На голову ему ставили эту кружку либо банку из-под пива, потом в этот предмет целились солдаты и стреляли. Один выстрелил неправильно, и ему в висок попала пуля. Он еле-еле выжил, остался с искаженным лицом, испытывал трудности при разговоре.

Эту кружку правозащитница забрала с собой, но в ходе второй войны ее украли из квартиры те, кто охотился за алюминием.

«Это – три истории, про три ада на земле…».

Для чего использовался крест, поведал другой очевидец тех событий. Кто он — неизвестно. Но осталось его письмо, начинающееся строчкой «Это – три истории, про три ада на земле…» Оно есть в интернете. Безымянный автор имел в виду три «фильтрационных лагеря», где пытали людей: ГПАП-1, интернат для глухонемых на «минутке» в Грозном и секретную базу в Малых Атыгах.

Об одном из орудий пыток в письме сказано: «Знаменитый крест. Там в одном из залов висел крест, сваренный из рельс. К кресту прикручивали проволокой пленных и били током».

Не пленные

Президент ассоциации «Матери Чечни» подчеркивает, что их не надо называть «пленными», ведь пленные – это те, кто воюет. В данном же случае речь идет о мирных жителях, поэтому, по ее словам, лучше использовать термин «задержанные».

Магомадова, которая сама потеряла в первую чеченскую родного брата, в то время как другого расстреляли, отмечает, что за все эти годы никого не удалось привлечь к ответственности за те военные преступления.

«Главная цель сейчас – это определить судьбу. Если он живой, то где сидит. Если нет в живых – где захоронен. А наказать их? Бог накажет, история накажет», — говорит Магомадова.

https://www.kavkazr.com

Академик М.Н. Покровский о чеченском вооружении и тактике

рубрика: Разное
Чеченцы в конце 19 века. Фото с сайта howlingpixel.com

«На полудиком Кавказе русский солдат, со своей кремневой гладкостволкой времен двенадцатого года, впервые познакомился с действием нарезного оружия –познакомился на самом себе. Винтовки горцев представляли собою, правда, один из самых первобытных образчиков этого типа, но все же они давали возможность поражать противника на таком расстоянии, на котором русские гладкоствольные ружья были для них совершенно безвредны. То, что тогдашняя винтовка, – куда пулю приходилось загонять молотком, – стреляли много медленнее нашего солдатского ружья, было весьма плохим утешением: горец отвечал на сто наших выстрелов одним, но почти никогда не давал промаха, тогда как из ста русских пуль редко попадала в цель хоть одна.

В конце концов, “опытные” кавказские генералы применились к оружию своего противника, но при помощи средства столь варварского, что оно могло употребляться лишь в русской армии Николаевских времен: идя в атаку, они, обыкновенно, пускали первую роту отдельно вперед, – под расстрел горцам, в том расчете, что последние, разрядив по ней свои винтовки, не успеют зарядить их снова не раньше, чем остальные роты будут уже у них на шее. Прием иногда удавался, но чеченцы были не столь просты, чтобы допускать русских беспрепятственно на близкую дистанцию к своим позициям. Они всячески старались затруднить доступ атакующему, в самых широких размерах применяя искусственные препятствия. Классическим их образчиком сделался завал, так хорошо всем известный из лермонтовского стихотворения; это была груда срубленных деревьев, плотно переплетенных между собою ветвями. Пока наступающая русская колонна преодолевала эту преграду, неприятель успевал отступить на другую позицию и снова зарядить свои винтовки. А за первым завалом русские встречали второй, третий – и так далее, пока сомкнутый строй русской пехоты не бывал окончательно расстроен, и дальнейшие штыковые атаки становились невозможными.

Но и самый сомкнутый строй можно было использовать: другим любимым приемом горцев было занятие фланговых позиций, откуда они успевали перебить на выбор массу людей, прежде чем неуклюжая в горах или в лесной чаще пехотная колонна успевала перестроиться и переменить направление атаки. Что горцы тем временем исчезали, – это само собою разумелось, и те же опытные генералы принимали за правило не отвечать на фланговые атаки противника, стараясь только не дать последнему разрезать отряд и охватить арьергард или авангард… Во избежание такого несчастия, отряд в горах обыкновенно двигался “ящиком” – артиллерия и обоз в центре, пехота в несколько рядов по обеим сторонам, спереди и сзади смешанные отряды из пехоты и кавалерии. Такой “ящик” медленно преодолевал один завал за другим, не обращая внимания на сыпавшиеся справа и слева пули – и настоящие “военные действия” начинались лишь тогда, когда на дороге отряда попадался аул: тогда жгли сакли, топтали посевы, истребляли фруктовые деревья и виноградники (скот горцы обыкновенно успевали угнать), словом, уничтожали “жизненные средства” неприятеля, неуловимого и неуязвимого для русского оружия. Но уничтожение двух или трех аулов стоило обыкновенно таких жертв – благодаря обстановке всего похода, – что дальше не решались идти, и с торжественными реляциями о “победе” возвращались домой, в одно из русских укреплений….

Нужно прибавить, что реляции, стыдясь хвастаться только сожженными аулами и желая показать дело в глазах начальства более “прибыльным”, обыкновенно немилосердно привирали (кто же и как стал бы проверять, что там именно происходило в горах?), живописуя такие военные эффекты, каких никто из участников похода и не думал видеть. Это было обычаем – и его не стыдились даже крупные люди, как Барятинский, не говоря уже о других, для которых карьера составляла всю цель жизни.

(…) Ермоловские солдаты массово перебегали в демократическую Чечню. Вопрос о выдаче этих беглецов был одним из наиболее острых и портивших отношения между русской администрацией и чеченцами.

(…) О масштабах военных действий дает представление и численность царских войск, сосредоточенных на Кавказе: от 250 000 в середине 40-х годов до 300 000 к концу 50-х годов».
_______________________
Михаил Николаевич Покровский, историк, академик АН СССР. «Дипломатия и войны царской России в XIX столетии». (Сборник статей). Издательство «Красная Новь». М., 1923 г.

 

https://www.facebook.coм-Хасан Бакаев

События 1956 о которых вы не знали

рубрика: Разное
Венгерское восстание 1956 года

Чего вы, возможно, не знали о венгерских событиях 1956 года

23 октября исполняется 60 лет начала выступления венгерского народа против коммунистической системы, через 12 дней подавленного советской армией.

На первом этапе (23-30 октября 1956 года) позиция руководства СССР была достаточно сдержанной. За бескомпромиссное использование силы выступал только Климент Ворошилов. Остальные, включая первого секретаря КПСС Никиту Хрущева, главного идеолога партии Михаила Суслова и министра обороны Георгия Жукова, опасались сопротивления венгров и реакции Запада, и полагали, что надо искать общий язык с новым венгерским премьером Имре Надем, который, хоть и не вполне «наш», зато способен контролировать ситуацию. Именно так развивались примерно в то же время события в Польше, где Москва смирилась с приходом к власти Владислава Гомулки, которого считала правым оппортунистом. Тот в итоге оказался вполне приемлемой для Кремля фигурой. В результате 30 октября советские войска были выведены из Будапешта.

Роковую роль сыграл инцидент 31 октября, когда демонстранты окружили здание будапештского горкома партии, считавшегося оплотом консерваторов. Поначалу они вроде бы хотели только «разогнать сталинистов». Но тут раздались выстрелы, на площади появились убитые и раненые. Разъяренная толпа ворвалась в горком и линчевала около двадцати человек, включая первого секретаря Имре Мезе. По всему городу начали отлавливать и вешать на деревьях офицеров госбезопасности, которых узнавали по одинаковым желтым ботинкам, выданным в хозяйственном управлении. Это резко изменило настроение в Москве. Кто открыл огонь, до сих пор неясно. В СССР вину возлагали на «банды эмигрантов-хортистов», якобы переброшенные из ФРГ и Австрии, хотя ни одного боевика-эмигранта поймано не было. По другим данным, провокацию устроили венгерские чекисты.

Уничтоженный советский Т-34-85 Будапешт 1956

Жители Будапешта первым делом снесли 8-метровую статую Сталина с надписью на постаменте: «Учитель и лучший друг венгерского народа»

В отличие от подавления «Пражской весны» в 1968 году, венгерские события не обошлись без боев и большой крови. Командовавший вводом войск маршал Иван Конев применил ту же тактику, которую использовал при штурме Берлина: бросил на узкие улицы большого города массу танков. Защитники Будапешта забрасывали их «коктейлями Молотова» и обстреливали с верхних этажей зданий. За три дня погибли 2652 венгра и 640 советских военнослужащих, ранены были соответственно 19226 и 1251 человек. 26 солдатам и офицерам за участие в необъявленной войне присвоили звание Героя Советского Союза.

По итогам восстания официально были вынесены шесть смертных приговоров: возглавившему освободительное движение премьеру Венгрии Имре Надю, министру обороны Палу Малетеру, публицисту Миклошу Гимешу и еще трем фигурантам других процессов. Но разные источники говорят о 350 и даже 1200 убитых уже после подавления восстания. 846 человек вывезли в советские лагеря и тюрьмы, около 13 тысяч находились в заключении на родине. Председатель КГБ Иван Серов, ездивший разбираться с «контрреволюцией», получил полководческий орден Кутузова I степени.

Премьер Венгрии и один из лидеров протестов Имре Надь был убежденным марксистом и старым коминтерновцем, участвовал в Гражданской войне в России на стороне красных, с 1929 по 1944 год жил в Москве. Некоторые источники приписывают ему участие в убийстве царской семьи, но доказательств этому нет. Степень закрытости коммунистической системы была такова, что до сих пор точно неизвестно, каким способом казнили Надя: расстреляли или повесили.

Распространено мнение, что смертный приговор в отношении Надя был вынесен под давлением СССР. Однако рассекреченные документы указывают, что Хрущев не хотел крайностей, а предлагал отправить Надя преподавателем в какой-нибудь провинциальный вуз. Известны его слова, сказанные на заседании президиума ЦК КПСС 5 февраля 1958 года: «Проявить твердость и великодушие». Однако новый промосковский лидер Янош Кадар настоял на казни и, по некоторым данным, даже присутствовал при ней, отомстив Надю, которого считал одним из виновников собственного ареста и истязаний в 1951 году.

События 1956 о которых вы не знали

В память о событиях 1956 года на площади Эржебет в Будапеште установлена советская «тридцатьчетверка», но с венгерской символикой.

Глава католической церкви Венгрии кардинал Йожеф Миндсенти, 3 ноября выступивший по радио с призывом к нейтралитету страны и свободе совести, после вступления в Будапешт советских войск укрылся в американском посольстве и прожил, не выходя из здания, почти 15 лет, что является рекордом такого рода. Лишь в 1971 году благодаря усилиям Ватикана власти коммунистической Венгрии разрешили ему уехать на Запад. При этом была заключена неофициальная сделка: Миндсенти подал в отставку с постов архиепископа Эстергомского и примаса Венгрии, но эти кафедры оставались вакантными до его кончины.

 

http://fakeoff.org

«Сопротивление приняло форму джихада»

рубрика: Разное
А. А. Козлов «Подвиг рядового 77-го пехотного Тенгинского полка Архипа Осипова»

 Зачем Россия захватила Кавказ и продолжает его кормить

200 лет назад, в октябре 1817 года, на реке Сунжа была построена русская крепость Преградный Стан (ныне село Серноводское в Чеченской Республике). Это событие считается началом Кавказской войны, продолжавшейся до 1864 года.

Почему в XIX веке горцы Чечни и Дагестана объявили России джихад? Можно ли переселение черкесов после Кавказской войны считать геноцидом? Было ли завоевание Кавказа колониальной войной Российской империи? Об этом «Ленте.ру» рассказал кандидат исторических наук, старший научный сотрудник Института востоковедения РАН и Нидерландского института перспективных исследований в области гуманитарных и общественных наук Владимир Бобровников.

Нетипичное завоевание

«Лента.ру»: Как получилось, что сначала Российская империя присоединила Закавказье и лишь потом — Северный Кавказ?

Бобровников: Закавказье имело большую геополитическую значимость, поэтому оно и было завоевано раньше. Княжества и царства Грузии, ханства на территории Азербайджана и Армении вошли в состав России в конце XVIII — первой четверти XIX века. Кавказская война во многом была вызвана необходимостью наладить коммуникации с уже вошедшим в состав Российской империи Закавказьем. Незадолго до ее начала была проложена Военно-Грузинская дорога, связавшая Тифлис (название города Тбилиси до 1936 года — прим. «Ленты.ру») с крепостью, построенной русскими во Владикавказе.

Зачем России было так нужно Закавказье?

Этот регион был очень важен с геополитической точки зрения, поэтому за него боролись Персия, Османская и Российская империи. В итоге Россия в этом соперничестве победила, но после присоединения Закавказья наладить коммуникации с регионом мешал незамиренный, как говорили тогда, Северный Кавказ. Поэтому пришлось завоевывать и его.

Известный публицист XIX века Николай Данилевский обосновывал покорение Кавказа тем, что его жители — «природные хищники и грабители, никогда не оставлявшие и не могущие оставлять своих соседей в покое». А как вы считаете — это была типичная колониальная война или вынужденное замирение «диких и агрессивных» горских племен?

Мнение Данилевского не уникально. Похожим образом описывали своих новых колониальных подданных в Великобритании, Франции и других европейских колониальных державах. Уже в позднее советское время и в 1990-е годы историк из Северной Осетии Марк Блиев пытался возродить обоснование Кавказской войны борьбой с набегами горцев и создал оригинальную теорию набеговой системы, за счет которой, по его мнению, жило горское общество. Однако его точку зрения в науке не приняли. Не выдерживает она критики и с точки зрения источников, свидетельствующих о том, что средства существования горцы добывали от занятий скотоводством и земледелием. Кавказская же война для России была войной колониальной, но не совсем типичной.

Что это значит?

Это была колониальная война со всеми сопутствующими ей жестокостями. Ее можно сравнить с покорением Индии Британской империей или завоеванием Алжира Францией, что тоже затянулось на десятилетия, если не на полвека. Нетипичным было участие в войне на стороне России христианских и отчасти мусульманских элит Закавказья. Из них вышли известные российские политические деятели — например, Михаил Тариэлович Лорис-Меликов из армян Тифлиса, дослужившийся до поста начальника Терской области, позднее назначенный Харьковским генерал-губернатором и, наконец, главой МВД Российской империи.

После окончания Кавказской войны в регионе был установлен режим, который не всегда можно охарактеризовать как колониальный. Закавказье получило общероссийскую губернскую систему управления, а на Северном Кавказе были созданы разные режимы военного и косвенного управления.

Понятие «Кавказская война» очень условно. На самом деле она была серией военных кампаний Российской империи против горцев, между которыми были периоды перемирий, порой длительных. Термин «Кавказская война», придуманный дореволюционным военным историком Ростиславом Андреевичем Фадеевым, написавшим по заказу Кавказского наместничества в 1860 году книгу «Шестьдесят лет Кавказской войны», устоялся лишь в поздней советской литературе. До середины ХХ века историки писали о «кавказских войнах».

От адата к шариату

Было ли шариатское движение в Чечне и Дагестане реакцией горцев на натиск Российской империи и политику генерала Ермолова? Или наоборот — имам Шамиль и его мюриды лишь подстегнули Россию к более решительным действиям на Кавказе?

Шариатское движение на Северо-Восточном Кавказе началось задолго до проникновения России в регион и было связано с исламизацией общественной жизни, быта и права горцев в конце XVII-XVIII веке. Сельские общины все больше склонялись к замене горских обычаев (адатов) на правовые и бытовые нормы шариата. Российское проникновение на Кавказ первоначально воспринималось горцами лояльно. Только строительство Кавказской линии через весь Северный Кавказ, начавшееся с его северо-западной части в последней трети XVIII века, привело к смещению горцев с их земель, ответному сопротивлению и затяжной войне.

Довольно скоро сопротивление российскому завоеванию приняло форму джихада. Под его лозунгами в конце XVIII века произошло восстание чеченского шейха Мансура (Ушурмы), которое Российская империя с трудом подавила. Строительство Кавказской линии в Чечне и Дагестане способствовало началу нового джихада, на волне которого был создан имамат, более четверти века сопротивлявшийся империи. Его наиболее известным лидером был имам Шамиль, управлявший государством джихада с 1834-го до 1859 года.

Почему война на северо-востоке Кавказа закончилась раньше, чем на северо-западе?

На Северо-Восточном Кавказе, где долго находился центр сопротивления России (горные Чечня и Дагестан), война закончилась благодаря успешной политике наместника Кавказского князя Александра Ивановича Барятинского, блокировавшего и пленившего в 1859 году Шамиля в дагестанском ауле Гуниб. После этого имамат Дагестана и Чечни перестал существовать. Но горцы Северо-Западного Кавказа (Закубанской Черкесии) Шамилю практически не подчинялись и продолжали вести партизанскую борьбу против Кавказской армии до 1864 года. Они жили в труднодоступных горных ущельях недалеко от побережья Черного моря, через которое получали помощь от Османской империи и западных держав.

Расскажите о черкесском мухаджирстве. Это было добровольным переселением горцев или их принудительной депортацией?

Переселение адыгов (или черкесов) с российского Кавказа на территорию Османской империи было добровольным. Недаром они уподобляли себя первым мусульманам, которые в 622 году добровольно ушли вместе с пророком Мухаммедом из языческой Мекки в Ясриб, где построили первое мусульманское государство. И те, и другие называли себя мухаджирами, совершившими переселение (хиджру).

Внутрь России черкесов никто не депортировал, хотя за уголовные преступления и неповиновение властям туда ссылали целые семьи. Но при этом само мухаджирство было насильственным изгнанием с родины, поскольку его главной причиной был сгон с гор на равнину в конце Кавказской войны и после нее. Военные власти северо-западной части Кавказской линии видели в черкесах вредные для российской власти элементы и подталкивали их к эмиграции.

А разве черкесы-адыги изначально не проживали на равнине, вокруг реки Кубань?

Во время российского завоевания, продолжавшегося с конца XVIII века до середины 1860-х годов, место жительства черкесов и других коренных жителей Северо-Западного и Центрального Кавказа не раз менялось. Военные действия заставляли их искать убежища в горах, откуда их, в свою очередь, выселяли российские власти, образуя из черкесов большие поселения на равнине и в предгорьях в пределах Кавказской линии.

Кавказские мухаджиры

Но были же планы выселения горцев с Кавказа? Вспомним хотя бы проект «Русской правды» Павла Пестеля, одного из лидеров декабристов.

Первые массовые переселения происходили во время Кавказской войны, но они ограничивались Северным Кавказом и Предкавказьем. Российские военные власти целыми деревнями переселяли замиренных горцев в пределы Кавказской линии. Похожую политику вели имамы Дагестана и Чечни, создавая в горах поселки своих сторонников с равнины и переселяя непокорные селения. Исход горцев за пределы Кавказа, в Османскую империю начался в конце войны и шел до падения царского режима, в основном во второй трети XIX века. Особенно сильно он затронул Северо-Западный Кавказ, подавляющее большинство коренного населения которого выехало в Турцию. Толчком к мухаджирству стали насильственные переселения с гор на равнину, в окружение казачьих станиц.

Почему Россия сгоняла на равнины только черкесов, а в Чечне и Дагестане проводила совсем другую политику?

Среди мухаджиров были также чеченцы и дагестанцы. Об этом есть много документов, и я лично знаю их потомков. Но подавляющая масса эмигрантов была из Черкесии. Это связано с разногласиями в военной администрации региона. Сторонники выселения горцев на равнину и далее, в Османскую империю, преобладали в Кубанской области, созданной в 1861 году на территории нынешнего Краснодарского края. Начальство Дагестанской области выступало против переселения горцев в Турцию. У начальников подразделений Кавказской линии, преобразованных после войны в области, были широкие полномочия. Сторонники выселения черкесов смогли убедить в своей правоте Кавказского наместника в Тифлисе.

Переселения позднее затронули и Северо-Восточный Кавказ: чеченцы были депортированы с Кавказа Сталиным в 1944 году, массовое переселение дагестанцев на равнину произошло в 1950-1990-х годах. Но это уже совсем другая история, не имеющая отношения к мухаджирству.

Почему политика Российской империи в отношении переселения горцев была такой непоследовательной? Сначала она поощряла переселение горцев в Турцию, а потом вдруг решила его ограничить.

Это было связано с переменами в российской администрации Кавказского края. В конце XIX века к власти здесь пришли противники мухаджирства, считавшие его нецелесообразным. Но к этому времени большинство горцев Северо-Западного Кавказа уже уехали в Османскую империю, а их земли заняли казаки и колонисты из России. Похожие перемены в политике колонизации можно найти и у других европейских держав, в частности, Франции в Алжире.

Трагедия черкесов

Сколько черкесов погибло при переселении в Турцию?

Точно никто не считал. Историки из черкесской диаспоры говорят об истреблении целых народов. Такая точка зрения появилась еще у современников мухаджирства. Крылатым стало выражение дореволюционного кавказоведа Адольфа Берже о том, что «черкесы… уложены на кладбище народов». Но не все с этим согласны, и размеры эмиграции оценивают по-разному. Известный турецкий исследователь Кемаль Карпат насчитывает до двух миллионов мухаджиров, а российские историки говорят о нескольких сотнях тысяч эмигрантов.

Откуда такая разница в цифрах?

На Северном Кавказе до его российского завоевания не велось статистики. Османская сторона фиксировала только легальных переселенцев, но было еще множество нелегалов. Тех, кто погиб в пути от горных аулов до побережья или на кораблях, никто толком не считал. А были еще мухаджиры, умершие во время карантина в портах Османской империи.

К тому же Россия и Османская империя не сразу смогли договориться о совместных действиях по организации переселения. Когда же мухаджирство отошло в историю, изучение его в СССР до позднего советского времени находилось под негласным запретом. В годы холодной войны сотрудничество турецких и советских историков в этой области было практически невозможным. Серьезное изучение мухаджирства на Северном Кавказе началось только в конце ХХ века.

То есть этот вопрос до сих пор остается малоизученным?

Нет, об этом уже написано достаточно много и серьезно за последние четверть века. Но поле для сравнительного изучения архивных данных о мухаджирах в Российской и Османской империях еще остается — никто еще специально не производил такого исследования. К любым цифрам о численности мухаджиров и погибших при эмиграции, которые появляются в прессе и интернете, надо относиться с осторожностью: они либо сильно занижены, поскольку не учитывают нелегальную эмиграцию, либо очень завышены. Небольшая часть черкесов потом вернулась на Кавказ, но Кавказская война и мухаджирское движение совершенно изменили конфессиональную и этническую карту региона. Мухаджиры во многом сформировали и население современного Ближнего Востока и Турции.

Перед Олимпиадой в Сочи эту тему пытались использовать в политических целях. Например, в 2011 году Грузия официально признала «массовое уничтожение черкесов (адыгов) в период Русско-Кавказской войны и их насильственное выдворение с исторической родины в качестве акта геноцида».

Геноцид — анахроничный для XIX века и, главное, чрезмерно политизированный термин, связанный в первую очередь с Холокостом. За ним угадывается требование политической реабилитации нации и финансового возмещения от правопреемников виновников геноцида, как это сделано для еврейской диаспоры в Германии. Это, вероятно, и послужило причиной популярности этого термина у активистов из черкесской диаспоры и адыгов Северного Кавказа. С другой стороны, организаторы Олимпиады в Сочи непростительно забыли, что место и дата проведения Олимпиады связаны в исторической памяти черкесов с окончанием Кавказской войны.

Травму, нанесенную черкесам в ходе мухаджирства, нельзя замалчивать. Я не могу простить этого бюрократам, отвечавшим за организацию Олимпиады. Вместе с тем мне претит и понятие геноцида — историку неудобно работать с ним, он ограничивает свободу исследования и мало соответствует реалиям XIX века — кстати, не менее жестокого в отношении европейцев к жителям колоний. Ведь туземцев просто не считали за людей, что оправдывало любые жестокости завоевания и колониального управления. В этом отношении Россия вела себя на Северном Кавказе не хуже французов в Алжире или бельгийцев в Конго. Поэтому термин «мухаджирство» мне представляется намного более адекватным.

Кавказ наш

Иногда приходится слышать, что Кавказ так никогда окончательно не замирился и навсегда остался враждебен России. Известно, например, что даже при советской власти в послевоенные годы там не всегда было спокойно, и последнего абрека Чечни застрелили лишь в 1976 году. Что вы думаете на сей счет?

Извечное российско-кавказское противостояние — не исторический факт, а анахроничное пропагандистское клише, вновь востребованное в период двух российско-чеченских кампаний 1990-2000-х годов. Да, Кавказ пережил завоевание Российской империей в XIX веке. Затем большевики вторично и не менее кроваво покорили его в 1918-1921 годах. Однако работы историков сегодня показывают, что завоевание и сопротивление не определяли обстановку в регионе. Гораздо большее значение здесь имело взаимодействие с российским обществом. Даже хронологически периоды мирного сосуществования были длительнее.

Современный Кавказ в значительной мере представляет собой продукт имперской и советской истории. Как регион он сформировался именно в это время. Уже в советскую эпоху произошла его модернизация и русификация.

Показательно, что даже выступающие против России исламские и иные радикалы часто публикуют свои материалы на русском языке. Более соответствующими истине мне кажутся слова Расула Гамзатова, что Северный Кавказ добровольно не входил в состав России и добровольно из нее не выйдет.

 

https://lenta.ru

Мнение редакции сайта ICHKERIA.at может несовпадать с мнением автора статьи.

идти наверх