Кавказское абречество и абрек Зелимхан.

рубрика: Разное

«Абрек» – это чеченское слово, которое впервые вошло в русский язык со времени русско-кавказ­ской войны. Первым абреком Чечни в начальный пе­риод ее покорения был Бей-Булат, о котором мы уже рассказывали, а последним – Зелимхан. Абрек, в чеченском понимании, – революционер-одиночка, который мстит чужеземной власти за ее несправед­ливость и жестокости против чеченского народа. С приходом советской власти абреческое движение не прекратилось. Наоборот, в эпоху Сталина оно стало наиболее распространенной и острой формой народ­ного сопротивления режиму. В советское время абречество претерпело и известную эволюцию в отно­шении своего объекта. Оно теперь направлено не во­обще против власти, а исключительно против ее ка­рательных органов и их представителей. Абреки со­ветской Чечни и Ингушетии ощущали себя народны­ми мстителями, контртеррористами против терро­ристического аппарата Сталина, но в русской и со­ветской литературе абреки – это просто «бандиты» и «хищники». Русская эмигрантская литература то­же величает абреков, да и самих чеченцев вообще, «хищниками», как о том говорится в компиляции из старой бульварной печати «От Тифлиса до Пари­жа», изданной в 1976 г. в Париже.

Ее автор, бывший белый офицер, пишет: «От кабардинцев и черкесов резко отличаются чеченцы. Это хищники… наруж­ностью народ красивый. Проворный в движениях, ловкий чеченец весел и остроумен и в то же время он подозрителен, вспыльчив, вероломен, коварен, мстителен. Хищные инстинкты породили среди че­ченцев абречество». Несколькими строчками ниже автор приводит «присягу абрека», которую выду­мал для него другой бульварный писатель. Вот она: «Клянусь отнимать у людей все, что дорого их серд­цу, их совести, их храбрости. Отниму грудного мла­денца у матери, сожгу дом бедняка и там, где ра­дость, принесу горе» (с. 86). Если я цитирую всю эту белиберду, то только потому, что в своем пре­дисловии к ней один русский парижанин, носящий титул профессора, хвалит эту книгу за ее «объектив­ность». Однако ни автор, ни профессор не нашли нужным указать, что этот же чеченский народ за свое сопротивление тирании Сталина был поголовно депортирован советским правительством в пески Казахстана, где большая часть чеченцев погибла. На этой же точке зрения стоят и московские советские профессора.

В Большой Советской Энциклопедии дано следующее определение абреков: «Абрек (ве­роятно, от осетинского абыраег… скиталец, разбой­ник) , в прошлом у народов Северного Кавказа из­гнанники из рода, ведшие скитальческую или раз­бойничью жизнь, среди последних известен: Зелим­хан Гушмазакаев из Карачая…» (т. 1, с. 29, 1970, 3-е издание). Как видно, московские красные и па­рижские белые профессора в оценке роли абреков в освободительном движении Кавказа между собою единодушны. Но есть и разница: если господа из Па­рижа просто сочиняют небылицы, то товарищи из Москвы умудрились в одном предложении дать че­тыре фальсифицированных справки: 1) слово аб­рек – чеченского происхождения, как и само явле­ние чисто чеченское, возникшее в борьбе с экспанси­ей царизма на Кавказе, 2) Чечня никогда не знала ни нищих, ни скитальцев, 3) членство в чеченских ро­дах («тайпа») считалось одним из священных уз и поэтому никто не имел права кого-нибудь изгонять, 4) любой горец на Кавказе и каждый интеллигент­ный русский в Советском Союзе знает, что знамени­тый, нашумевший в свое время на всю Россию, аб­рек Зелимхан был чеченец из Харачоя, а не из Карачая. Знает это, конечно, и БСЭ (во втором издании БСЭ вообще нет слов «Чечня» и «чеченцы», поэтому там и первого имама Кавказа чеченца Мансура Ушурма тоже намеренно назвали дагестанцем). Почему же допущены такие фальсификации? Расчет ясен: молодое поколение чеченцев и ингушей не должно знать свою историю, а внешний мир должен думать, что абреки, как и все чеченцы, – хищники и разбойники.

К сожалению, экзотические басни о чеченцах и ин­гушах проникают и в европейскую литературу. Так, в том же Париже, в известном издательстве Фаярд (в котором, кстати, вышла и моя книга о Брежне­ве) в 1978 г. издана книга одного французского дипломата под названием «Странный Кавказ». Вос­хищаясь эрудицией автора в области истории Кавка­за, рецензент «Русской Мысли» в Париже пишет, «автор книги открывает нам жизнь различных кав­казских народностей – чеченцев, у которых был свирепый обычай украшать себя ожерельями, со­ставленными из ушей своих врагов, которых всегда было великое множество, ингушей с их странным обычаем венчать мертвых хевсуров, еще недавно но­сивших кольчугу в качестве привычной одежды… Можно только удивляться, что широкие круги чи­тателей до сих пор не знакомы с этим краем, скры­вающим столько чудес» (газета «Русская Мысль», 9 ноября 1978 г.). Выдумки иностранного автора, позаимствовавшего свои «сведения», по-видимому, у вышеназванных русских сочинителей или просто решившего прославиться сенсационной книгой, пре­вратились под пером сотрудника «Русской Мысли» в «чудеса Кавказа».

Зелимхан абречествовал в дни моего детства. С его сыном Омар-Али мы были друзьями юности. Мы кончили почти одновременно и среднюю школу. Со­веты очень ухаживали за ним, предлагали ему всту­пить в партию, но он предпочел оставаться беспар­тийным. В наших отношениях с ним его беспартийность и моя партийность не играли никакой роли. Нас обоих больше интересовала история нашего на­рода. Весьма начитанный в области кавказоведения, он усердно собирал все данные – устные и письмен­ные – о своем знаменитом отце, на которого он по­ходил только мужеством, но не агрессивностью. Иногда просто не верилось, что такой миролюбивый сын мог родиться у профессионального бунтаря. Он знал, что ореол отца чеченцы невольно переносят и на него. Это его очень тяготило. С обезоруживающей скромностью природного горского дипломата Омар-Али отводил всякие надежды насчет возмож­ности его собственного абречества. Я не знаю, уце­лел ли он во время большой трагедии своего наро­да. Если уцелел, то я шлю ему через эти строчки мой братский салам-маршалла. Многие сведения, кото­рые он мне дал, тоже лежат в основе очерка о его отце.

Легендам и рассказам о Зелимхане, о его подви­гах и героизме в защиту своего народа не было кон­ца. Русская печать, центральная и кавказская, того времени полна сенсационными сообщениями о не­умолимом «хищнике» и неуловимом «разбойнике» Зелимхане, который грабит бедняков, убивает жен­щин и детей, если они русские. После революции большевики объявили его национальным героем Кавказа, в книгах и журналах о нем писали, что Зелимхан не просто абрек, а абрек-революционер. Так писал о нем и я в книгах, изданных в Совет­ском Союзе. Интересную биографию Зелимхана с приложением многочисленных документов издал осетинский писатель – современник Зелимхана, друг и сотрудник Кирова по газете «Терек» – Дзахо Гатуев. На страницах журнала «Революция и горец» (Ростов-на-Дону, 1932, № 4) я в порядке «марксистского анализа» раскритиковал книгу Гатуева «Зелимхан» за игнорирование автором «клас­совой борьбы в Чечне».

После этого при нашей встрече Дзахо рассказал мне, что, напротив, Киров не нашел в его книге никаких грехов, поблагодарил его за восстановление исторической правды о рево­люционере-абреке Зелимхане, да еще обещал пред­принять меры для ее экранизации. Действительно, скоро в СССР вышел художественный фильм «Зе­лимхан» по книге Гатуева, он демонстрировался и в ряде стран на Западе. Но Кирова убили в 1934 г., Гатуева расстреляли в 1938 г. и Зелимхана вновь объявили обыкновенным «разбойником». Однако нет конца советским чудесам. После разоблачения культа Сталина реабилитировали не только Дзахо Гатуева, но и его героя Зелимхана. Издательства в Москве и на родине Гатуева в Осетии переиздали «Зелимхана», а чеченский писатель Магомет Мамакаев издал в Грозном собственную книгу о Зелим­хане. Но в эру Брежнева произошло опять новое «чудо»: Зелимхана вновь перевели в обыкновенно­го «разбойника».

Как смотрел Зелимхан сам на свое абречество? В письме на имя председателя Третьей государствен­ной Думы Зелимхан писал: «…для меня было бы большим нравственным удовлетворением, если бы народные представители знали, что я не родился аб­реком, не родились ими также мой отец и брат и другие товарищи. Большинство из них избирают такую долю вследствие несправедливого отноше­ния властей…» (Дз. Гатуев, «Зелимхан», Орджони­кидзе, 1965, с. 152, везде далее цитаты, особо не оговоренные, – из этой книги). Каковы же были несправедливости, за которые Зелимхан мстил влас­тям? Вот некоторые из них: «В воскресенье 10 ок­тября 1905 г. грозненские власти учинили на базаре чеченский погром. Начало обычное. Поссорилась с чеченом баба. Шум. Толпа. То ли он кого из толпы убил, то ли толпа его убила за чеченское происхож­дение.

В результате вышел из казарм под командой полковника Попова Ширванский полк и расстрелял 17 чеченцев. «Мы все готовы были тогда в абреки уйти, – прибавил мне рассказчик, – чеченский ин­теллигент» (с. 53). Ужасная весть дошла до Зелим­хана, который при каждой молитве после «дуа» по­вторял обращение к Аллаху: «Аллах, если я заду­мал что-нибудь несправедливое, то отврати мои мысли и удержи мою руку. Если я задумал дело правое, то укрепи мою волю: сделай глаз мой мет­ким и руку твердой. Прости мне мои грехи, прости грехи всем несчастным, вынужденным идти моей дорогой». Зелимхан решил, что месть за чеченский погром в Грозном – богоугодное дело, а на самом деле совершил такое же преступление, как и пол­ковник Попов: в воскресенье 17 октября около станции Кади-юрт он со своим отрядом остановил пассажирский поезд, отобрал 17 пассажиров из чис­ла «начальников» и расстрелял их. «Передайте пол­ковнику Попову, что жизни, взятые им в Гроз­ном, отмщены», – простился он с уцелевшими пас­сажирами.

Абдурахман Авторханов.